Nevermore
Шрифт:
— Почему ты возложила на себя столь тягостную и неумолимую миссию? Какая судьба, какая погибель настигла нашего общего родителя?
— Невыразимо ужасная судьба! — простонала моя безумная родственница, обеими руками сжимая укрытую соболями грудь. — Оскорбленный — униженный — гонимый теми, кто не мог оценить его таланта — он, один, лишь со своей молодой женой, бежал из этой проклятой страны в Лондон. Моя бедная мать скончалась, дав мне жизнь, и он один растил меня, дал мне образование, вдохнул в мою душу любовь к поэзии, философии, искусству. В двенадцать лет я целиком читала наизусть «Лира»!
Я
— Без сомнения. И, конечно же, воображала себя в роли Корделии.
Огромные темные глаза округлились.
— Да! Да! Значит, ты меня понимаешь! Наш отец именно так называл меня: «Моя маленькая Корделия». Только я, его преданная дочь, могла смягчить оскорбления, которые наносил ему жестокий, несведущий мир! — Удивительная трансформацияпроизошла с ее лицом, глаза превратились в две узкие сверкающие прорези, рот разрывало рычание. — И я одна, — продолжала она, — могу заставить мир заплатить за подлое обращение с моим отцом.
— Тебя так и зовут? — мягко спросил я. — Ты — Корделия?
Она решительно покачала головой, и длинные черные кудри упали ей на лицо.
— Нет. То было всего лишь ласковое прозвище. На самом деле меня зовут… Ленор.
— Ленор, — повторил я. — И правда, мне всегда казалось, что этому именованию присуща особая — печальная — меланхолическаяпрелесть. — Я помедлил минуту и вновь спросил: — Так что же с ним было?
— То страшное унижение, которое он пережил в Америке, оставило неисцелимые раны в его душе. Он пытался заглушить боль алкоголем и неотвратимо, шаг за шагом, опускался в бездны безнадежной деградации.Незадолго до своей кончины от жестокой чахоткион превратился в «Авраама».
— В «Авраама»! — вырвалось из моей груди. Я был наслышан об этих жалких существах, нищих последнего разбоpa, которые шастали по лондонским проулкам в лохмотьях безумцев из Бедлама, выпрашивая подаяние у сострадательных прохожих. Даже сильная антипатия к этому человеку, пронесенная мной через всю жизнь, не спасла меня от укола сожаления при мысли, что его постигла столь чудовищная, хотя не вовсе незаслуженная участь.
— А ты, — напомнил я, — пересекла океан, чтобы поквитаться с теми, кого ты винишь в его несчастьях.
— Да! — Голос ее был похож на змеиное шипение. — Много раз он повторял эту повесть о роковом вечере на подмостках «Нового театра», о свистящих, топающих филистерах,вынудивших его к позорному бегству. Но теперь они уже не смеются. Я почти закончила свою миссию, и ничто не помешает мне довершить ее.
Крокетт все медлил с возвращением. Поскольку мою новоявленную сестру следовало и дальше отвлекать разговорами, я сказал ей:
— Для молодой женщины ты одарена удивительно сильной волей.
— Разумеется, — с холодной улыбкой возразила она. — Взгляни — рядом с тобой та самая книга, которую я читала перед твоим приходом. Отец ценил ее как величайшее свое сокровище.
Фолиант, который упомянула Ленор, остался лежать открытым на крышке ящика. Положив его к себе на колени, я быстро пролистал страницы и стазу же узнал знаменитый «Трактат о воле» Джозефа Глэнвилла. [80]
80
Джозеф Глэнвилл (1636–1680) — английский философ.
81
Эпиграф к рассказу Э. По «Лигейя». Пер. И. Гуровой.
Оторвав взор от книги, я сказал:
— Хотелось бы мне в точности узнать смысл твоих прежних слов — а именно почему ты называешь свою миссию вполне, но не до конца свершенной.
— Так оно и есть, — подтвердила она. — Остается еще один человек, над которым я поклялась учинить кровавую и вполне заслуженную расправу.
Ледяной холод обдал мои члены при этих словах.
— И кого же ты имеешь в виду? — спросил я голосом, дрогнувшим от страшного предчувствия.
— Его сестру Марию, разумеется, — отвечала Ленор. — Ту безжалостную тварь, которая столь неумолимо отвергла моего несчастного отца в час катастрофы!
— Злодейка! — вскричал я, вскакивая на ноги, — толстый том Глэнвилла упал на каменный пол. — Никогда я не допущу, чтобы ты причинила зло этой святой женщине. Безумица!
— То, что ты именуешь злом, я называю справедливостью, — ответила она. — И ничто не остановит меня на этом пути. И уж конечно, — добавила она, искривив верхнюю губу в усмешке глубочайшего презрения, — уж конечно не тебе остановить меня, братец!
Выпрямившись во весь рост, я негодующе возразил ей:
— Ты заблуждаешься. Сколь ни было мне чуждо насилие над особой слабого пола, я не усомнюсь пустить в ход все ресурсы, включая грубую силу, чтобы разрушить твой безумный — твой преступный план!
Маниакальный хохот вырвался из ее уст.
— Посмотрим, кто из нас ошибся! — И с этим восклицанием она бросилась ко мне.
Боевой подготовкой, телесной подвижностью и силой мускулов как таковой я далеко превосходил свою безумную противницу. Даже сегодня я безо всякого сомнения готов утверждать, что в обычных обстоятельствах мне было бы проще простого совладать с ней.
Но особое стечение событий, а именно — мое травмированное запястье в сочетании с инстинктивным нежеланием причинить ущерб женщине, а также весьма неровная поверхность каменного пола в подвале, где трудно было устоять на ногах, — привели к тому, что я сразу же распростерся на спине, а моя сводная сестра, или, скорее, демон, коленями придавила мне грудь, набросившись на меня с яростью адскойтигрицы. Я тщетно пытался оттолкнуть ее, размахивая левой рукой, а она длинными ногтями или, скорее, когтями разодрала мне лицо, а затем ухватила за волосы и с силой ударила головой об пол. Невольный стон капитуляции сорвался с моих губ, и тогда она вскочила на ноги, схватила масляный светильник, стоявший на деревянном ящике, и бросилась прочь из комнаты.