Невиданное
Шрифт:
— Ничего не пошло неправильно, дитя. Он снова скомкал мои листки и бросил их в огонь. — Все так, как и должно быть. Это единственный возможный путь.
Я поднялась на ноги, тряхнув головой, все еще прижимаясь спиной к углу. — Нет, — сказала я. — Разве ты не чувствуешь этого? Все не так как должно быть. Что-то пошло не так, и та маленькая девочка должна что-то с этим сделать.
— Какая маленькая девочка?
— Маленькая девочка, наполовину темная, наполовину светлая. Я должна узнать, кто она и откуда пришла.
Он выглядел таким печальным. Я знала, что он думает, что я
Он подошел ближе и погладил меня по голове. Ты должна быть сильной, Фи. Иначе нам придется сделать следующий шаг. Пожалуйста, постарайся, детка.
Я искала нужные слова, чтобы объяснить.
— Все кажется таким неправильным, папа, как будто по моей коже бегают мурашки. Я должна заставить ее все исправить. Чтобы она снова выбрала.
— Маленькая девочка?
— Да нет же, — нетерпеливо сказала я. — Та, которая всегда слушает.
— Никто ничего не слушает! Ничего не пошло неправильно! — Его лицо сморщилось от несчастливых мыслей. — Прости меня, дитя, — сказал он и вышел.
Я чувствовала ее. Чувствовала, как она прислушивается к моим мыслям. Может, я не была одной в целом мире. Может, она поймет.
Я подошла к дереву и сняла с ветки золотой орех. Я сняла маленький узорчатый колпачок, который крепился с помощью двух металлических зубцов. Я скрутила листок бумаги в крошечную трубочку и просунула ее в отверстие. Вернула колпачок на место.
Потом я уселась перед зеркалом и поискала ее в своих глазах.
— Ты видишь? — спросила она… я.
Глава 6
Когда я проснулась, я помнила сон, помнила странное знакомое чувство. Как будто я почти была там. Я помнила, как мне снилось, что я Фиона Кэмпбелл Уоррен, мама моей бабушки. Слегка безумная Фиона. Мне снилось, что я оставила записку в орехе, чтобы кто-нибудь — я? — нашел ее, что бы сказал об этом сне толкователь снов? Может то, что хаотическая часть моего подсознания пыталась сказать мне… как там было? Выбери снова.
Я написала новую фразу на обрывке бумаги и положила ее вместе с бумажкой с ореха.
— Все делается к лучшему, — и записанной вчера фразой с прошлой ночи. — Ищи точку, где встречаются прошлое и будущее. — Оба листка лежали в безопасном месте в кукольном домике. Фразы проносились в моей голове, как будто они должны были сложиться в определенном ритме, как стихотворение или песня. Что-то, что я читала раньше? Фиона писала стихи — может быть, я слышала что-то из ее творений, и это сохранилось где-то на задворках моей памяти. Я задумалась, какие же пропущенные слова смогут превратить мои обрывки в предполагаемое стихотворение.
Может быть, мой сон был отголоском того, кем была я — что я была такой, как мое стихотворение: собранная из нескольких беспорядочных обрывков. Пропущенные слова были недостающими частями. Может быть, они были теми качествами, которые хотел бы видеть Джексон. Ответственность. Зрелость.
Я улыбнулась подобной измене самой себе. Наверное, даже мое подсознание хотело бы, чтобы я повзрослела.
***
В
Нашей первой остановкой была Галерея, куда мама завезла кучу старых ферротипий Маеве.
Возле Старой гавани, в части Балтимора, известной как Fell’s Point, мы ехали по узкой мощеной улочке, на которой выстроились кирпичные дома девятнадцатого века. Территория была переоборудована в ультрамодный художественный район: антикварные магазинчики соседствовали с кафе и галереями. Мама припарковалась рядом со зданием, таким элегантным, что там даже не было вывески, просто большое трехзначное число из полированной нержавеющей стали. Я решила, что владелец хотел этим сказать, «Если вы не знаете кто мы, вам сюда не нужно».
Высокий, худой мужчина в обычной, но дорогой одежде приветствовал маму у входа, послал ей множество воздушных поцелуев, дал указание ассистенту принести ей и Мэгги эспрессо в крошечной чашечке и начал восторгаться над коробкой, полных фотографий Маеве.
— Это такая честь для меня, получить возможность сделать это для вас, Энни — МакКаллистер была важнейшим первопроходцем в области фотореализма. — Он провел маму и Мэгги в офис. — Вы должны увидеть партию картин, которую я только что получил, — сказал он. Мы с Сэмми следовали за ними как невидимки.
Мама выдохнула, когда вошла в двери. У Мэгги вырвался возглас восхищения:
— Климт!
Картина, на которую они обратили внимание, была красивой: пастельные тона, много золотого с византийскими геометрическими фигурами. Все остальное было «современным» и выше моего восприятия, но моя мама восклицала:
— Ой, Оскар. Пехштейн. Дикс. Шиле. Бекманн. Откуда вы все это достали? Так много запрещенных художников!
От моей мамы я знала, что нацистское правительство проводило давнюю политику уничтожения работ еврейских художников, и все, что они находили, признавалось «развратным» и «провокационным». Работы многих ее любимых живописцев, с такими именами как Пикассо, Брак, Миро, в основном существовали только на фотографических репродукциях.
— Кто знает, каким образом им удалось выбраться из континента? — сказал Оскар. — Но частный коллекционер в Нью-Йорке предложил их мне. Он должен ликвидировать их, собрать средства.
— Пришлите мне ваш список, когда вы оцените их, — сказала моя мама. — Я очень заинтересована.
***
Следующая остановка — Джон Хопкинс. Мы встретились с папой в холле, как раз тогда, когда экскурсовод завершал тур, включающий биографию основателя госпиталя. Мы все в какой-то мере имеем выгоду от невзгод, которые пережил и преодолел мистер Хопкинс. В какой-то степени, мы являемся детьми, которых у него и его любимой Элизабет никогда не было.