Неволя

Кудинов Виктор

Михаил поблагодарил Костку кивком головы за это открытие и подивился, как это он, опытный и разумный человек, мог забыть слабость ханши. Не имея детей, эта почтенная женщина всей душой и сердцем любила хорошеньких и маленьких девочек, с удовольствием брала их себе в услужение и называла дочками. Ознобишин сразу определил: эта девочка умилостивит государыню.

Он пробрался сквозь толпу ротозеев к чернобородому купцу и завел с ним разговор о продаже ребенка. Михаил был не первый, кто интересовался девочкой, поэтому купец назвал цену, безмерно удивившую его.

– Почему

так дорого?

Стоимость этого прелестного создания равнялась стоимости молодой красавицы.

– Девочка не одна. Я даю с ней вот эту женщину.
– И он указал на смуглую худенькую старушку, сидевшую на чурбаке.

Михаил изумился:

– Да зачем мне старуха?

– А мне, почтеннейший, куда её девать?

Ознобишин усмехнулся, дивясь наглости купца, и тут за своей спиной услышал сиплый голос:

– Я беру их обеих.

Обернувшись, Михаил увидел рослого малого в полосатом халате, распахнутом на широкой волосатой груди. Его маленькие масленые глазки, толстые губы, да, пожалуй, все его несколько опухшее, бабье лицо выдавали в нем сладострастника. Одна мысль, что эта беленькая, слабенькая, беззащитная девочка попадет в его потные жадные лапы, заставила Михаила почувствовать отвращение. Он решил без борьбы не уступать ребенка. Михаил прибавил пять динаров к цене, назначенной торговцем, малый - ещё три, Ознобишин - ещё четыре сверх этого, малый - два динара.

Михаил в нерешительности закусил губу и поглядел в светлые детские очи, напоминающие цвет русских озер при облачном дне, подумал: "Золотая ты моя Русь!" - и прибавил ещё два динара. Малый сдался. Ознобишин и торговец при толпе удивленных зевак ударили по рукам, и девочка и старуха стали собственностью Нагатай-бека.

Выйдя с рынка на просторную улочку, Михаил сказал старухе:

– Ты свободна. Можешь идти куда хочешь.

Старуха взяла Михаилову руку и, плача, прижала к своему морщинистому лицу. Маленькая, худенькая, ещё не сгорбленная, как иные в её возрасте, она, видимо, была крепка и вынослива.

– Доброта твоя сверх всяких мер, господин! Да пусть Аллах вознаградит тебя за это! Но, мой дорогой господин, куда же я пойду? Мне идти некуда. Нет у меня дома, нет семьи...

Она была кипчанка, тридцать пять лет служила купцу, который её продал. Звали её Кулан.

– Ты мне не надобна.

– Э, кто знает, господин. Может быть, и старая Кулан когда-нибудь пригодится. Я могу стряпать, смотреть за детьми, убирать в доме. Я очень сноровиста, ты увидишь. Я буду верной твоей рабой. Мне мало надо - кров над головой, кусок лепешки.

– Да ладно. Пусть остается, - вступился за неё Костка.
– Такие деньги уплачены!

Михаил понял упрек Костки и сердито поглядел на него. Костка-тверичанин заметил:

– Они тебя разыграли, Михал. Я видел, как торговец шлепал этого парня по плечу. Они смеялись, радовались, что тебя провели.

Ознобишин выругался, приподнял девочку и посадил её на коня, недовольно глядя на Костку, сказал:

– Забудь об этом. Ты знаешь, что я никогда не жалею о том, что сделано. Тужить из-за денег! Тьфу их! Это дитя стоит вдесятеро больше того, что я заплатил.
– Потом,

подумав, сказал тихо и грустно: - Мы должны были вырвать её из лап этих душегубов. Она ведь наша, русичка...

Он спросил девочку:

– Ты устала? Есть хочешь?

– Не-е, - вымолвила она и потупилась.

Ее нежный голосок умилил его, он ласково погладил её ручонку, потрогал тоненькие пальчики, такие хрупкие, такие беленькие, и растрогался до слез.

– Как звать тебя, дитя мое?

– Маняша.

– Ишь ты! Имя-то какое, Маняша!
– Он улыбнулся, провел ладонью по её головке.
– Откуда ты, деточка?

Маняша не знала откуда.

– Где ты жила?
– допытывался Михаил.
– В городе? В деревне?

На этот раз девочка утвердительно кивнула.

– А как сюда попала?

– Привезли.

– Кто привез?

– Злые дядьки.

– Мамка, батюшка где?

Девочка заплакала тихонько, но Михаил успокоил её и узнал, что жили они в маленькой избе у реки, а когда стало нечего есть, поехали в город.

– Гришку запрягли в телегу.

– Гришка - лошадь?

– Лошадь. Большая такая, косматая.

– А далее что?

– Ночью спали. Наехали какие-то страшные. Ударили мамку, ударили батюшку. Мамка упала и лежит. Я подымаю, она не встает. А у батюшки кровь. Меня и Ваську взяли.

– Кто Васька?

– Братик, - едва слышно ответила малышка и вздохнула.

– Где же он?

Она пожала плечиками, и по её щекам покатились частые крупные слезинки. Больше она говорить не смогла, а все вздыхала и плакала. "Сирота", - подумал Михаил, и у него самого глаза наполнились влагой, и стало так горько, хоть вой. До усадьбы шел молча, с опущенной головой, покусывая свой ус.

Костка, старуха и осел тащились позади.

Глава тридцатая

Возвратившись в усадьбу, Михаил направился к беку. Он застал печального Нагатая в его опочивальне, молча предававшегося своему горю. Ознобишин сообщил ему о новой невольнице и о своем плане умилостивить ханшу.

Нагатай, несмотря на свою полноту, так и подскочил, взмахнул руками, радостно воскликнул:

– Ай-яй-яй! Как ловко ты придумал! Ты меня спасаешь, Озноби! Нужно скорее вести её во дворец!

– Хорошо, - сказал Михаил, поклонился и вышел.

Он распорядился вымыть девочку и обрядить её в легкие красивые одежды, что женщины вскоре и выполнили. Затем выбрал для неё дешевые украшения монисто, браслеты, бусы - и послал их с Косткой. Наутро, зайдя на женскую половину, Михаил застал девочку сидевшей на скамейке, уже одетой, на коленях она держала соломенную куклу.

Она тотчас же признала его за своего, похвасталась блестящими безделушками, не догадываясь о том, что это он прислал их, спросила, косясь в сторону строгих молчаливых служанок:

– Дядя Миша, это все мне?

– Тебе, Маняша... тебе, милая...

Она осталась очень довольна. А Михаил улыбнулся, глядя на нее, подумал: "Эх, простота!" Он погладил девочку по русым волосам, затем нагнулся и поцеловал в лобик. Молодая служанка покрыла головку ребенка полупрозрачным, легким, как паутина, покрывалом.