Неволя
Шрифт:
– Напишу.
Писец передал Михаилу бумагу, перо и чернильницу. Михаил осторожно расправил небольшой свиток бумаги на коленях, разгладил его рукой. Бумага была гладкая, белая и прохладная. Перо в его руке начало дрожать, ему было боязно писать на ней, не хотелось марать этой белизны. Он подумал немного и вздохнул.
Бабиджа подсказал:
– Пиши князю Московскому. Пусть выкупает слугу своего. Пусть даст три раза по сто. Тогда отпущу.
"Экось, чего захотел! Как же, даст тебе князь столько серебра за тиуна! Такова отродясь не бывало!" - подумал Михаил и стал водить
– Напиши, чтобы понял, от кого грамота, - сказал Бабиджа и почесал запавшую щеку.
– Как там тебя, урус?
– Михаил сказал, а Бабиджа продолжал: - Вот так и напиши. От тиуна, мол, Озноби.
В конце своего послания Михаил вставил несколько слов, чтобы нельзя было понять, от кого письмо, и имя свое изменил, написал не Ознобишин, а Озноби, как бек велел.
Бабиджа взял лист, поглядел на славянские письмена, ничего не понял и передал писцу. Тот уткнулся носом в самый лист и стал водить пальцем под каждым словом, шевеля губами, тоже мало что разобрал, но, чтобы не ударить лицом в грязь и получить вознаграждение, сказал утвердительно, что написано как надо.
– Хорошо, - проговорил Бабиджа и махнул рукой Ознобишину.
– А теперь иди!
Глава восьмая
Касим отвел Михаила в самый конец двора. Там за лачугой, в которой Михаил провел несколько дней, неподалеку от каменной внешней ограды, располагалась землянка, крытая дерном. К ней вела тропа, прерываемая ямой. В склоне ямы прорыты полуобвалившиеся земляные ступеньки, спускающиеся к чернотой зияющему входу.
Михаил присел на корточки перед входом и заглянул внутрь. Тяжелый кисловатый запах непроветриваемого жилища и немытых человеческих тел заставил его отстраниться и с недоумением оглянуться на Касима. Тот стоял над ним на краю ямы - толстый, надменный. Движением руки он приказал Михаилу лезть туда, а сам, сплюнув с презрением, удалился.
Ознобишин посидел в нерешительности, не зная, что делать. В тусклом вечернем свете он едва различил двух человек, лежащих перед входом. Голова первого, вся заросшая волосами, поднялась на тонкой жилистой шее, и на него уставились два светлых круглых глаза.
– Чего боишься? Лезь давай!
– раздалось вдруг, и хотя это прозвучало не слишком любезно, но родная речь так обрадовала его, что он радушно улыбнулся этому бедолаге, как своему близкому, и полез в землянку.
Множество ног в рваных портах, в какой-то немыслимой обувке, а то и совсем голые, поджались и образовали узкий проход между земляной стенкой и лежащими вповалку людьми. По этому проходу, на четвереньках, пробрался Михаил в самую глубь землянки, где было темно и душно. Он скоро притерпелся к запаху, присмотрелся к темноте и различил всех обитателей этой норы. Рядом с ним оказался очень худой, болезненного вида старик. Он спросил Михаила слабым дрожащим голосом:
– Откель ты, горемыка?
Михаил ответил, что он из Москвы.
– Эва!
– отозвался кто-то.
– Выходит, отовсюду понабрали. Москвитина нам только и не хватало.
Сосед Ознобишина пояснил:
–
– Ну шо тебе, дядя Кирила?
– Откель ты? Из Пскова али другого городка? Чтой-то я запамятовал.
– Это я из Пскова, - откликнулся другой голос.
– А Митроха из Суждаля.
– Эко память проклятуща. Скоро и себя забудешь, - пробормотал дядя Кирила, повздыхал, поохал и сказал Михаилу: - Да ты ближе, ближе ко мне-то, больно тута сыро. А так-то потеплее будет тебе да мне. Как тебя? Михал? Двигайся, Михал!
Михаил послушался дядю Кирилу, прижался к его теплому боку и до жалости, до слез почувствовал, какой тот худой - каждая косточка в отдельности так и проступала сквозь ветхое рубище.
От входа раздался злой надтреснутый голос:
– Все здеся сдохнем, как собаки. Правду говорил Карась. Сдохнем!
– Не каркай зря-то, - ответил кто-то молодым приятным голосом, и Ознобишину подумалось, что это сказал не иначе как юноша. Он с любопытством прислушивался к разговору. Сердитый голос ответил:
– Ничо-о, и ты закаркаешь. Ты тута с полгода, поди, а я, почитай, уже третий годочек камушки таскаю. Вот потягаешь с мое, и поглядим, игде ты будешь - тута или тама, в могилке на яру, игде нашего брата черви любят.
– Хватит тебе, Тереха!
– оборвал его ещё один голос, хриплый и глухой.
Неожиданно со двора, будто из-под земли, раздался глухой протяжный вопль.
– Вона! Легок на помине. Карась-то, - сказал Тереха.
В землянке сделалось тихо. Затаив дыхание, все прислушивались к тому, что делалось во дворе. Оттуда, однако, больше не доносилось ни малейшего звука.
– Что с ним такое?
– спросил Михаил.
– А вот посиди с его в яме-то. Тогда и скажешь.
– Ох, и нудный ты мужик, Тереха! Прямо нудный, - отозвался дядя Кирила.
– Что ж тута ругаться-то.
– Кто таков Карась?
– шепотом спросил Михаил дядю Кирилу, и тот ответил, что Карась - тверской мужик, раб, как и они, уже месяц сидит в яме.
– Не видал нешто? Тута недалече, у оградки садовой.
А Тереха ядовито, с раздражением заметил:
– Все тама будем. Вот попомни мое слово. Сгнием заживо. Живьем.
– Язык-то без костей - вот и мелет, - спокойно заметил дядя Кирила, а потом сказал Михаилу: - Ты на него не серчай. Уж шибко он злой, Тереха-то. Всех, кто у него были, - мать, отца, жену, брата - свели в Орду. Тута все и пропали. Живы ли, мертвы ли - ничо не знает. А Карась в яме сидит за побег.
– Как так?
– А вот так, мил человек. Перво раз бежал - помали! Палками бока намяли, жива места не оставили. Другой раз бежал - до самой степу, почитай, добег, - помали.
– Как же поймали?
– ещё больше удивился Михаил, весь обращаясь в слух: он ведь тоже задумал бежать и любопытствовал, как это делают другие и на чем попадаются.
– А вот как... есть-пить надоть?
– рассуждал дядя Кирила.
– Надоть. Как же без этого. Вот и зашел к пастухам спросить, а те его скрутили и выдали.