Неволя

Кудинов Виктор

– А я тебя украду.

На это точно колокольчик прозвучал тихий звонкий смех:

– Ой, Мишук! Удумал тож... дочку хатуни красть.

Он ничего не добавил к сказанному, промолчал, а она, став серьезной, проговорила:

– Просватана я. За мурзу Челеби. Хатуня ждет от него большой калым.

Это была новость, хотя Михаил мог бы и предвидеть, ибо Маняша находилась в возрасте невесты. Он знал, что хатуня сама устраивала судьбу своих красавиц, что евнух Саид выискивал женихов из хороших семей, с достатком, да и эмиры были не прочь посватать иную приглянувшуюся молоденькую ханскую

дочку, не скупясь при этом на требуемый калым. Нашелся такой жених и для Маняши. То был мурза Челеби, не старый, богатый человек. Маняша его ни разу не видела, но слышала, что наружностью он приятен, не злой, щедрый со своими женами и всегда путешествующий в чужих странах по поручению царствующих особ, где скупал дорогие наряды, редкие драгоценности, красивых невольников и диковинных зверей, таких, как маленькая полосатая дикая лошадь или птица страус, которых он привез хатуне в деревянных клетках. Теперь он находился в Египте и должен возвратиться в Орду этой осенью. А так как до этой поры ещё было долго, то Маняша беспечно продолжала свою девичью жизнь, нимало не заботясь о замужестве.

Сейчас она неожиданно встревожилась, да и он разволновался почему-то и немного погодя, с осторожностью, как бы все ещё сомневаясь, спросил:

– А ежели предложил бы... бежала?

– С тобой?
– Девушка сложила перед грудью руки.
– Ой, Мишука! Бежала бы... Хоть сичас.

Михаил приблизил к ней свое лицо - в душе его вдруг произошла разительная перемена: нерешительность, сомнения, страх уступили место готовности действовать - глаза его засверкали яснее, голос стал тверже, хотя он снизил его до шепота.

– Погоди маленько, Маняша. Обдумаем, што да как. Больно опасно дело-то. А наперед знай: расшибусь, а тебя из неволи избавлю.

Девушка вскрикнула и бросилась ему на грудь, обнимая, плача и говоря:

– Мишука, милый! Правда, возьмешь? Не обманешь? Не обманешь?

– Врать мне какая нужда? Ну, а ты, Маняша, ужо не отступись. На свято дело идем. Ничего не выйдет - плохо нам придется. Убегем - вместе радоваться. Гляди!

– Согласная, согласная, - твердила она и все плакала и плакала и не могла остановиться.

А наутро Михаил сказал Терехе и Костке, пытливо смотря на обоих:

– Задумал я, мужики, девку с собой забрать... Маняшу то есть.

– Как забрать?
– удивился Костка и нервно задергал головой.
– Увести, что ли? Дочку хатуни? Да ты, чай, Михал, не белены ли объелся? Рази не знаешь, что у них за такое бывает? Голову снимут и не перекрестятся! И собя погубишь, и ее... и нас тож.

Тереха зло усмехнулся, беззубый рот его скривился, а куцая бороденка затопорщилась, как щетина, и стал он похож на задиристого маленького петушка.

– Вот-вот! О себе беспокойсь, - заговорил он.
– Ты, Михал, ево не слухай. Не оставляй им девку. Тож русска душа. Нельзя её бросать. Мы те помогнем. А ежели этот щербатый ишо заикнется... Ты гляди, Коска, не больно вякай-то...

– Не-е, - стоял на своем Костка, несмотря на угрозу непримиримого и дерзкого Терехи.
– Да рази доедем мы с ею до Руси-то? Подумайте!
– он постучал согнутым пальцем по своему лбу.
– Ни за что не доедем. Пропадем зазря!

Костка

в сердцах махнул рукой и даже всхлипнул от досады, утер скомканной шапкой вздернутый носик.

– Ты послушай, Коск. Нам только отсель уехать, а там... в пути-то... как-нибудь перебьемся. У меня байса-то на што? Грамотка тож. Кто вернет-то? А ежели лазутчик я ханов? Уразумел? Поверят. Разъезды минуем, а на Руси помехи нам не будет.

– Не-е, Михал. Тронулся ты, видать... Ну на што она тебе... Не гляди, што телом баба, умом-то - чисто дитя. Сболтнет ишо... право, сболтнет.

– Ты послушай, дурачок!
– начал злиться Михаил.
– Не така она девка, штоб болтать. Да и зачем ей болтать-то? Нешто враг собе? Ты этого не бойся. Лучше давай покумекаем, как нам отсель её увесть.

– Очумел! Ей-богу, очумел!
– твердил Костка и как помешанный тряс головой, не поддаваясь никаким уговорам.

– Да не слухай ты ево, Михал!
– сердито заявил Тереха.
– Со страху это он несет. Одумается, небось. А ежели не одумается, я ево так тресну! Света невзвидит.

– Ты погоди, - сказал Михаил Терехе и снова обратился к Костке: - Ты вспомни. Девочкой мне её указал кто? А когда ханше её отвел, кто попрекал меня? Ты же и попрекал. Сам посуди, как я могу её оставить? Какая у меня после будет жисть? Да исказнюсь я весь. Замучает меня совесть. Потом, не по-христиански это. А мы могем щас-то. Присмотру за ей нету. Живет у Кокечин. Сам Бог велит. Не бойся, Костка. Очень верю я, што увезем мы Маняшку. Да и Кокечин ищо поможет.

– Поможет ли?
– засомневался Костка, примиряясь.

– А то как же! Мне да не поможет! Баба она добрая, сама в неволе жила. Завтра с ею поговорю.

– Ну, ежели поможет, - проговорил Костка, а Михаил, засмеявшись, обнял его за плечи и прижал к себе, радуясь, что мир восстановлен и что он наконец добился согласия обоих своих товарищей на трудное и опасное дело.

– Ладно, - сказал Костка, окончательно сдаваясь, - пойду Ушастика покормлю. Тож, блаженный, с утра не жравши.

Костка ушел. Михаил, глядя на его удаляющуюся сгорбленную фигурку, молвил:

– Боится, што до Руси не доедет. Я его понимаю. Ждал-то, поди, сколь годов! А тут... вполне может, што и конец нам всем придет...

Тереха продолжительно закашлялся, давясь и краснея от натуги, затем, сплюнув с раздражением, отер грязной ладонью с губ кровавую слюну и заявил без упрека:

– Он-то доедет, а я вот - нет. Плох я стал, Михал, все в грудях изорвалось. Чую: смерть моя близка.

– Болтай!
– не поверил Михаил, с беспокойством смотря на его изжелта-бледное лицо, покрытое мелкой испариной.
– Как так? Не могет того быть!

– Болтай не болтай, а все! Боженька к собе зовет. Вчерась приснилось, будто меня хороните.
– Он печально опустил голову и, вздохнувши, изрек: Скорее бы.

– Ну это ты брось! Зря ты так! Рано собрался помирать. Поживи ищо.

Тереха кротко улыбнулся, пошевелил взлохмаченными седыми бровями и горько молвил:

– Жалко, что так скопытюсь, а не на рати. Эх, Михал, саблю бы востру да коня... показал бы я! А то... яко жалка собачонка... не хочу так-то вот...

Глава сорок третья