Невская битва

Сегень Александр Юрьевич

Но вот уже и последние пташки вылетели из клети Александровой груди, и все остатки слез давно высох­ли, князь глубоко вздохнул и напоследок еще раз про­пел праздничный тропарь «Днесь спасения нашего…» и, целуя руку Богородицы на иконе, еще раз повторил:

— Радуйся, благодатная. Господь с тобою!

Потом он собрал несколько имеющихся в опочи­вальне лампадок, добавил в них масла, расправил ви-тели и осторожно одарил каждую лампадку огнем от свечи, зажженным благовестником Алексием. Он уже нисколько не сомневался в подлинности предрассвет­ного явления.

А

когда лампадки ожили, Александр расставил их по всей горнице и стал одеваться — намотал на ноги чулки, сменил сорочицу, подпоясался новым ремеш­ком, выглянул из опочивальни и громко воскликнул:

— Савка! На голубятню!

Глава третья

ПТИЧИЙ ПРАЗДНИК

А я-то уже и не спал. Тотчас вскочил и проворчал: — Кому Савка, а кому — Савва Юрьевич. Но на самом деле-то мне стало очень весело. Я все­гда ворчу на него, чтобы он тоже не очень разбаловался, но, вообще, когда он появляется, тут уж, братцы, такой свет светлый, что знай гляди во все глаза!

На голубятню! С превеликим удовольствием. Быст­ро оделся, шепча «Отче наш» и «Ангеле Божий». Трижды перекрестился на образа Богородицы и Саввы Стратилата и громко спросил:

— Славич! Кого-нибудь еще возьмем с собою?

— Бысю буди, — отозвался князь из-за своей двери.

— Чего меня будить? Я уже встал, — появился тут как тут Сбыславка, уже одетый и веселый, как мы. «Пию-пи, чет-чет», — возясь, восклицали чечетки в клетке, которую он нес. Я взял свою клетку, в кото­рой нетерпеливо чечекали славки и переговаривались синички, стал их перелавливать и пересаживать в Бысину, к его чечеткам. Перепуганные пташки даже за­теяли между собой битву, но не смертоносную.

Тут и Александр наконец вышел из опочивальни со своей клеточкой, там у него возились щеглы и чижи­ки, которых я тоже пересыпал в общий садок.

— Ну, с праздником, Славич, — сказал я, кланя­ясь князю, — с Благовестью тебя! Как спалось-то?

— Благовестно, — ответил, а сам так и светится улыбкой. Так мы втроем и отправились на дворцовые верха, где у нас была устроена голубятня с птицами десяти разных пород. Однако же, и подморозило за ночь, солнце теперь боролось с холодом, но в одних сорочицах нам было не жарко. Хладостойкие голуби си­дели нахохлившись, а теплолюбивые, завезенные из Фрязей колумбики, были припрятаны в особой теплой горнице у ловчего Якова.

Ох и хорошо же сверху смотреть на город, особенно в такое утро! Снег так и сверкал, будто озеро от края до края. Недолго ему оставалось, еще немного — и пой­дет сок! А тут еще скоро уж Пасха, а за Пасхой — свадьба. Хорошо!

— Кем начнем? — спросил Быся.

— Загадаем, — предложил князь. — Кто щегла вытащит, тому всю жизнь предстоит в аксамитах щеголять. Кто славку достанет, тому славы много до­стать.

— А кто синицу? — спросил я.

— Тому дома сидеть, синицу в руке держать, — засмеятся князь.

— А кто чечетку?

— Тому только болтать без дела, а дела не делать.

— Ну а чижика?

— Тому чижиться, — загадочно

ответил Ярославич.

— Это как же? — переспросил Быся.

— Аи увидим опосля, — еще загадочнее сказал Александр. — Ну, давай мне садок, я первый буду брать.

Он взял у Быси птичий садок и, не глядя, сунул ту­да руку, схватил из пернатого колготанья одну трепе-туху и вытащил ее. Чуть приоткрыл пальцы узнать, какого она звания. Оказалась славочка. Она возму­щенно молвила: «Чек-чек!» Александр рассмеялся и выпустил птицу, осенив ее вдогонку крестным зна­мением.

— Кому ж еще славы достать, как не тебе, Славич! — сказал я, чуя, что мне попадется что-нибудь не­путевое. Только бы не синица — кому охота дома си­деть!

— Теперь ты, Сбыслав, — велел князь.

Быся со вздохом залез в садок и вытащил другую славку. Ох и удачливый новгородец. Кинул ее в небо и присвистнул вслед лихо. Настала моя очередь. Сла­вок там еще оставалось три. Ну дай Бог и мне! Я запу­стил руку в клеточку, в пальцы меня клюнуло сразу несколько клювиков, перья щекотно отмахнули запя­стье. Схватил, будь кто будет, и вытащил трепещущее тельце. Хоть бы славка, только бы не синичка!

— Чижик! — весело воскликнул князь, когда я разжал два пальца. Так и есть — чижище окаянное!

— Ну и лети себе, — отпустил я птаху без благо­словения и без свиста. — Стало быть, что ж, мне всю жизнь теперь чижиться? — спросил чуть не плача. — Хоть бы ты, Славич, растолковал, что сие означает.

— А вот по тому, как ты будешь жить на свете, мы и узнаем, что сие значит — чижиться, — лукаво под­мигивая Бысе, продолжал потешаться надо мною Александр. Я хотел было рассердиться, но тут внизу на площади увидел белые плащи с черными лапчаты­ми крестами — вчерашних немецких риторей, при­ехавших поглядеть на молодого князя Александра из

своей Ливонии. Сами надутые, а глаза так и бегают ту­да-сюда, где бы над ними потехи не сделали. И говорят так надменно…

— Гляньте! — сказал Сбыслав, тоже заметив нем­цев и указуя на них. — Ливонцы давешние.

— А я их первый заметил, — толкнул я Бысю, да чуть не спихнул вниз с голубятни.

— Ну немцы и немцы, что ж такого, — молвил Александр, вычерпывая из садка прочих птиц и под­брасывая их в небо ради светлого праздничка.

— И то правда, — поддакнул Сбыс, беря из рук Александра клеточку и тоже пополняя небо птичьим отродьем. — Одно слово: папежники.

— Это ты хорошее слово придумал, — понрави­лось князю. — Папежники! Так и будем звать их.

— А правду говорят, что они в два Святых Духа ве­руют? — спросил я, пытаясь отнять садок у Сбыслава.

— Почти правда, — отвечал ученый князь наш. — По их правилу веры Дух Святый исходит и от Отца, и от Сына. На том мы с ними и спор начали, потому что они своенравно нарушили установления святых отцов вселенских соборов.

Я наконец отнял у Сбыся клетку с остатками пер­натой дружины и тоже поучаствовал в разбрасывании благовещенских гонцов — пусть принесут весну, да поскорее. Тут мне почему-то припомнился Перея-славль, и я сказал: