Next

Крайтон Майкл

— Разумеется. Во всех деталях.

— А с самой пациенткой?

— Да. Она была умной девочкой, и первой предложила провести эту процедуру — вычитала о ней в Интернете. Она понимала, что риск огромен.

— Сообщили ли вы родителям пациентки о том, насколько велика опасность?

— Да, мы сделали это. Мы сказали им о том, что шансы на успех не превышают трех процентов.

— И, несмотря на это, они не отступились от своей идеи?

— Да, на них давила дочь. Она рассуждала так: если смерти все равно не избежать, то можно и рискнуть. Терять мне, дескать, нечего.

— Однако она была малолетней…

— Да, — сказал Марш, — и больной

была тоже она.

— Вы получили письменные согласия?

— Конечно.

— Мы с ними ознакомились. Некоторые из них составлены в чрезмерно оптимистичных тонах, и степень опасности в них явно преуменьшена.

— Документы о согласии и разрешения составлены юридическим отделом больницы, — сообщил Марш. — И вы должны были заметить, что родные пациентки подписали заявление, в котором сказано, что они целиком и полностью информированы о степени риска. Кроме того, все доведенные до них сведения содержатся и в истории болезни пациентки. Мы не предприняли бы ни шагу, если бы все заинтересованные стороны не были полностью проинформированы и не дали бы свое согласие, обладая данной информацией.

В то время как доктор Марш произносил этот монолог, в комнату скользнул председатель комиссии доктор Роберт Беллармино и занял место в конце стола.

— И после этого вы провели процедуру? — спросил один из членов комиссии.

— Да, мы ее провели.

— Какой был использован вектор?

— Модифицированный аденовирусный раствор в комбинации со стандартными иммуносупрессивными добавками по протоколам Барлоу.

— Каков был результат?

— Почти сразу у нее взлетела температура — почти до 42 градусов. На второй день у пациентки появились признаки отказа различных органов. Восстановить деятельность печени и почек не удалось. На третий день она скончалась.

В комнате воцарилось недолгое молчание.

— Если мне будет позволено сделать еще одно замечание, я хотел бы сказать, что все произошедшее оказало сокрушительное воздействие и на весь персонал больницы, и на меня лично. Мы лечили, выхаживали эту девочку с самого раннего детства, ее… любили все: врачи, и медсестры, и нянечки. Когда она появлялась в клинике, там словно становилось светлее. Мы решились на эту рискованную процедуру потому, что так хотела она, но теперь по ночам я спрашиваю себя: а правильно ли мы поступили? И каждый раз я прихожу к выводу, что был обязан пойти на это при условии, что этого хотела пациентка. Она хотела жить. Разве мог я не дать ей этого шанса?

Кто-то кашлянул.

— Но у вас не было опыта в генной трансплантации.

— Именно поэтому мы хотели направить ее к другим медикам — к тем, у кого он имелся.

— Почему же вы этого не сделали?

— Никто не захотел браться.

— И какие выводы вы из этого сделали? Марш горестно вздохнул.

— Вы когда-нибудь наблюдали, как тяжело умирает пациент, страдающий этим заболеванием? Его почки подвергаются некрозу. Его печень отключается. Его тело распухает и приобретает лилово-серый оттенок. Он не может дышать. У него начинается агония, которая длится несколько дней. Мог ли я допустить, чтобы все это случилось с чудесной девочкой? Не думаю.

За столом вновь повисла тишина. Члены комиссии смотрели на доктора Марша с нескрываемым неодобрением.

— Почему же сейчас родственники девочки подали в суд?

— Не знаю, — покачал головой Марш. — У меня не было возможности поговорить с ними.

— В их исковом заявлении говорится, что они не были должным образом проинформированы.

— Были.

Мы все надеялись на лучшее, смотрели в будущее с оптимизмом. Теперь же они просто не могут смириться с правдой, которая заключается в следующем: если в трех процентах случаев пациенты выздоравливают, то в остальных девяносто семи они, увы, умирают. Девяносто семь! Это почти верная смерть. Они знали это, но когда их надежды оказались разбитыми, почувствовали себя обманутыми. Но мы ни в чем и ни разу не покривили перед ними душой.

* * *

После того как доктор Марш покинул комнату, началось закрытое обсуждение. Шесть членов комиссии из семи откровенно возмущались. Они доказывали, что доктор Марш говорит неправду сейчас и говорил ее раньше, что он действовал опрометчиво и безрассудно, что он дискредитирует генетику, что он ведет себя подобно ковбою с Дикого Запада, который, даже не имея Должного опыта и надлежащих знаний, готов удариться в любую авантюру. Они явно вели дело к тому, чтобы осудить Марша вынести рекомендацию, в соответствии с которой он будет лишен лицензии и утратит возможность претендовать на правительственные гранты.

Председатель комиссии Роб Беллармино долго молчал. Наконец он прочистил горло и заговорил:

— Не могу отделаться от мысли о том, что точно такие же аргументы звучали после того, как доктор Кристиан Барнард совершил прорыв в медицинской науке, сделав первую пересадку сердца.

— Но здесь не произошло никакого прорыва!

— Не имея должного опыта… Ковбой с Дикого Запада… Уязвимый для судебных тяжб… Позвольте мне напомнить вам, коллеги, как начинал доктор Барнард. Его первые семь пациентов умерли практически сразу, его называли убийцей и шарлатаном. Но сегодня только в нашей стране ежегодно проводится более двух тысяч операций по пересадке сердца. Большинство пациентов живет после этого от пяти до пятнадцати лет. Пересадка почки сегодня стала повседневным делом, пересадка легкого и печени, сама мысль о которых вызывала священный трепет всего нескольких лет назад, сейчас разрешены. Любой новый метод лечения проходит непростой период становления, когда он является пионерским, и каждый раз это происходит благодаря таким отважным первопроходцам, как доктор Марш, которые берут на себя всю полноту ответственности.

— Но было нарушено так много правил!

— Что вы сделаете с доктором Маршем? — поинтересовался Беллармино. — Человек потерял сон, и это видно по его лицу. Пациентка — девочка, которую он искренне любил, — умерла в результате его лечения. Какое более страшное наказание сможете вы для него придумать? И кто мы такие, чтобы бросить в него камень?

— Однако правила этики…

— Никто из нас не заглядывал в глаза этой девочки. Никто из нас не знал ее жизнь, ее боль, ее надежды. В отличие от Марша. Он знал ее много лет. Неужели теперь мы посмеем осудить его?

В комнате воцарилось молчание.

В конечном итоге было решено вынести порицание в адрес юридического отдела Техасского университета, не принимая никаких мер в отношении самого доктора Марша. «Беллармино уболтал нас», — сказал потом один из членов комиссии. В этом был весь Роб Беллармино, умевший говорить, как проповедник, вкрадчиво апеллировать к Богу, перетягивать одеяло на себя и в итоге добиваться своего, вне зависимости от того, о чем шла речь и кто от этого мог пострадать. Роб мог оправдать все, что угодно. В этом ему не было равных.