Нея
Шрифт:
Зато в записи девятого года и качество было приличное, и снимать оператор умел.
Виктор посмотрел минут пять — от вокзала и пустой пристройки до языка осыпи. Чуть картавый, одышливый голос комментировал путь, обращаясь к какому-то невидимому Леньке.
Вот, Йонька, здесь, значится, он и шел. А вот панойама. А дальше, вишь, фейма. Ветшает все, Йонька, ветшает. В столице не так заметно…
Слушать было странно.
Он перемотал до самого места пропажи и какое-то время остро вглядывался в голый каменистый склон с редкими былинками, в нагромождение валунов
Надвинувшийся Провал Зубарева даже с экрана вызвал у него приступ дурноты — высоко, темно, порода изломана не внушающей доверия лесенкой.
Снимавший, кстати, попытался спуститься, но быстро передумал. Прокартавил: чейт с ним, Йонька, еще шею свейнем.
Бывает, голосу и имена дают. Бывает.
Нет, надо идти самому. Виктор выключил видео и вернулся к рапорту Шумнова. Далее в рапорте было: "После осмотра места происшествия, мною проанализированы возможные причины исчезновения. В результате Сак и Гордеев были отправлены вверх исследовать осыпь на предмет схронов, щелей, ниш. Гобелев приказом оставлен у канистры. Вновь пришедшие Чупрунов К.М., Бугло В.В. и Сатри Ж.С. стали редкой цепью прочесывать склон с направлением на ферму и дальнейшим выходом к кромке кратера. В шестнадцать двадцать восемь на грузовике подъехали Заватуллин С.Р. и Коршун П.К. У них имелись веревка и фонари, и я решил спуститься в провал, поскольку самым вероятным казался несчастный случай с падением Неграша вниз.
Веревку одним концом привязали к бамперу грузовика, на другом конце Заватуллин сделал несколько петель, чтобы охватывали ноги и поясницу.
Спуск был осуществлен в шестнадцать пятьдесят.
Глубина провала около шестидесяти метров. Внизу камень и ощутимо теплее, чем наверху. Много глыб, серых, рыжих, с прожилками. Ближе к кратеру — застывший барьером лавовый поток. Еще спускаясь, показалось, я увидел силуэт лежащего человека. Не отвязываясь, выбирая веревку, пробежал к нему.
Валун. Всего лишь плоский валун причудливой формы.
Метров пятнадцать свободного хода — нигде никаких примет разбившегося Неграша. Но здесь обязательно нужна поисковая группа.
Есть, конечно, вероятность, что мальчишка спустился сам, по выступам, по изломам. Но зачем? Объяснений у меня нет.
Следов я не заметил, но у самого склона в обе стороны тянется полоса песка около полуметра шириной — по ней, похоже, можно пройти до кратера ни разу не ступив на камни. В породе встречаются трещины, в которых можно укрыться. Опять же — зачем?
Мог ли Неграш сойти с ума?
Нет, вряд ли это возможно. После События таких случаев ни разу не было. По крайней мере, в Кратове".
Виктор пошевелил плечами.
Свет уходил из неба, облака темнели, курчавились. Кажется даже поджимались к земле. Холодает, Йонька? Тьфу, привязалось!
А колоритный, похоже, персонаж был. Может и жив еще. И чего бы мне предыдущих не найти? После, уже в столице.
Или смысла нет?
Виктор разлепил комбинезон на груди, сунул ладонь к правой подмышке, нащупал гибкую сеточку аккумулятора под тканью — все,
Ну и ладно. Пойдем к дому.
Он сунул планшет в карман и поднялся. Подобрал лопаты, прислонил их к косой оградке. Прошелся к первым могилам. За некоторыми определенно следили: травы было мало, плиты обметены — то ли дети помнили родителей, то ли родители не забывали детей.
Странно, подумалось Виктору, что мы тащим свои ритуалы, свои представления о загробной жизни за световые годы.
В чужое — со всем человеческим.
А чужое-то, оно — раз! — и по голове. Хотя молчу, молчу, рад.
Но мертвецы не разлагаются. Что им делать в могилах?
В последнее время Виктор часто представлял себя мертвым — груз земли на груди, темнота, песок во рту, скрипучие, медленные мысли.
А может и не будет никаких мыслей. Или это будут совсем не его мысли.
Первые могилы почти все имели датой третий год Поселения. Сколько людей было в Кратове тогда? Около тысячи? Пусть даже чуть больше. Значит, где-то триста-четыреста должно быть могил. А на взгляд — тридцать.
Считая холмики, он добрел до верхней границы кладбища и двинулся назад. Не ошибся. Тридцать четыре. Остальные — явно моложе.
Наверное, как и в столице, после События многих похоронили в общей могиле.
Виктор почти не помнил само Событие, ни день, ни ночь его. В редких всполохах сознания высвечивались лишь угол комнаты и квадрат окна. Он то ли сидел, то ли лежал, совершенно не в силах пошевелиться. Щелк! — выключали свет в глазах. Щелк! — включали. Щелк! — выключали снова.
И глухая, бесчувственная темнота наваливалась, совмещаясь с копошением где-то внутри. В горле, в носу, с той стороны глаз.
Можно, можно, нельзя. Тебя зовут Виктор, Виктор…
Когда он, ничего не понимающий, утром выполз из подъезда, кругом работали аварийные самоорганизованные бригады, оставшиеся в живых запускали генераторы и насосы, запитывали подстанции, вставляли стекла и убирали мусор.
Ему, пятнадцатилетнему, в паре со стариком-соседом выпало грузить мертвецов на платформу на воздушной подушке. Платформа медленно плыла по улице. Мертвецов было очень много, и не все из них были окончательно мертвы.
А еще они были теплые.
Виктор брался за ноги, сосед, покряхтывая, под мышки, и они переваливали тело через низкий борт.
Кого-то вытаскивали из квартиры, кого-то крюками снимали с крыши. Но большинство куклами валялись на тротуарах. Словно всех их, обезумевших, в спешке покинувших дома, убило разом.
Страшно не было.
И то, что тенью, голосом поселилось в его голове, гасило панику быстро и умело. Нельзя, говорило оно. Даже не думай. Ты рад?
Нагрузив платформу с верхом, они с соседом становились на подножки и ехали к вырытому под склад котловану в конце улицы. Там платформа кренилась, включалась лента транспортера, и мертвецы сыпались в яму. Скатывались. Замирали. Иные еще копошились там, среди тел, среди рук и ног, комбинезонов и юбок. Или, задрав головы, смотрели в небо. Мертвые или живые?