Незабудка
Шрифт:
Она грустно разглядывала растрепанную стопку бумаг на кухонном столе. Ей бы следовало просмотреть песни, что прислал импресарио. Новые песни для сольного исполнения оставшимся в живых певцом дуэта Джек-и-Джилли.
Неплохо было бы заняться и нотами, но она не будет этого делать. Она просто не в состоянии петь.
Это была самая горькая потеря, самая непереносимая боль. До Разбитой Горы она могла дарить людям песни, нести радость любви, избавлять от одиночества и отчаяния.
Алана черпала силы в любви к человеку, которого считала погибшим, воплощая свою любовь в песне. Пение было единственной отрадой,
Джек Ривз не любил ее, и она всегда знала об этом. Не любила его и Алана. Это был деловой брак, простой и честный. Джек любил славу, а Джилли — пение. Но Джек мертв, и Джилли может петь только во сне. Во сне она пела под аккомпанемент губной гармошки Рафа, а не в сопровождении безупречного тенора Джека. Пробудившись, музыки она уже не слышала. У нее не было боязни сцены. Даже сейчас ей не страшно было показаться одной перед публикой. Не пугали ее и жестокие стишки, приходящие на ум поклонникам при ее появлении.
Джек-и-Джилли
В горы забралися,
Чтобы водки вылакать ведро.
Вниз свалившись,
Джек разбился насмерть,
Джилли тронулась умом.
С подобной «поэзией» приходилось Алане сталкиваться и раньше, сотни раз читала она эти вирши напечатанными, слышала, как ей шептали их вслед. Но это ее не пугало. Она страшно боялась другого — разжать губы и почувствовать, что песня не звучит, что горло сковано льдом безысходности, как будто песни уже не живут у нее в душе и никогда больше там не поселятся. Ничего, кроме ужаса и тишины смерти.
Алана огляделась вокруг, едва узнавая обстановку. Хотя она прожила в этой квартире, которую снимала у Орегона, уже три недели, все здесь казалось чужим и незнакомым. Явью были лишь ночные видения о Разбитой Горе.
Кроме этого — пустота.
Алана стремительно подошла к стеклянной стене, сквозь которую просматривался внутренний дворик. Она стояла около стекла, стараясь встряхнуться от ночных кошмаров, страха и ошибок, и главное — от прошлого, которое давило на нее, не позволяя понять произошедшее и взглянуть на мир новыми глазами.
— И все же я вспомню однажды, что случилось со мной, — вслух прошептала Алана. — Вспомню, обязательно вспомню.
2
Шумно вздохнув, Алана отсутствующим взглядом обвела комнату, в которую медленно заползала утренняя заря, по стенам заскользили нежно-розовые, золотистые, пурпурные тени. Первые прозрачные лучи сентябрьского солнца были похожи на чудо, дарованное природой после бесконечной ночной мглы.
Алана поймала себя на том, что опять рассматривает в стекле свое отражение, как это уже не раз случалось с ней после событий на Разбитой Горе. Она пыталась найти внешние признаки шести-дневного провала памяти. Но тщетно. Внешне женщина совсем не изменилась. Выглядела так же, как и до похода в горы вместе с мужем, певцом Джеком Ривзом — самой большой ее ошибкой в жизни.
Пение само по себе не было ошибкой. А вот брак расчету — был. Джек всегда стремился к большему,
Назад вернулся только один из них.
На теле Аланы (а в женщине было пять футов и пять дюймов росту) не осталось никаких видимых следов произошедшей трагедии. Лодыжка зажила и болела лишь к перемене погоды. Кровоподтеки, ссадины, синяки прошли. Не было ни шрамов, ни рубцов. Больше не приходилось истязать себя диетами, чтобы сохранить облик стройной девушки, так привлекающий публику. После Разбитой Горы аппетит пропал.
Никаких внешних изменений.
Алана немного наклонилась, пристально рассматривая свое полупрозрачное отражение в стеклянной стене. Все было прежнее. Длинные стройные ноги, с детства исходившие вдоль и поперек высокогорья в Вайоминге. Грудь, талия, бедра средних размеров. Золотисто-бронзовая кожа. Ничего необычного. Абсолютно ничего.
— Безусловно, что-то должно измениться во внешности, — твердила Алана своему отражению. — Нельзя потерять партнера, лишиться воспоминаний о шести днях, сомневаться в собственном здравомыслии и не найти никаких внешних перемен.
Но их не было.
Огромные темные глаза и особый изгиб линии рта рождали ощущение таинственной внутренней улыбки. Волосы, по-прежнему черные и блестящие, были заплетены в две толстые косы, ниспадающие до талии.
Долго и внимательно рассматривала Алана свои косы, впервые осознав, что они чем-то… мешают ей.
В сущности, ей никогда не нравились длинные волосы, но ей пришлось смириться с этим, как и со сценическим именем Джилли — двумя необходимыми атрибутами образа девушки-подростка, столь обожаемого публикой. Образа под стать голосу, ясному, чистому, прозрачному, как горный ручей.
Внезапно перед ней вновь возникли сумбурные видения ночных кошмаров.
…Низвергающиеся вниз потоки воды, холод, темнота, неясные очертания гор, лед и мгла, облака над головой, молнии, пронзающие небо, оглушительный гром…
А потом наступает страх. И сильный холод. Только холод и сковывающий движения страх. И полная беспомощность…
Она пытается бежать, но ноги, будто налитые свиниом, глубоко увязают в земле. Каждый шаг кажется вечностью. Она знает, что надо двигаться быстрее, а то пропадешь. Она знает, что должна бежать, но не может.
…Она ранена, истекает кровью, пронзительно кричит в ночи. Бежит, спотыкается, падает и, поднявшись, несется дальше и падает опять…
— Немедленно прекрати, — резко приказала себе Алана, увидев отражение ужаса в освещенном зарей стекле и скользящей по стене темной тени.
Она несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и мысленно убеждая себя, что нельзя воспринимать ночные кошмары как реальность. Действительность иная.
Ночные видения, появившиеся под влиянием гибели Джека во время грозы в горах, — это плод ее воспаленного воображения, следствие того, что она сама была в двух шагах от смерти, когда скатилась вниз и чудом осталась в живых, израненная и покалеченная.