Нездешний
Шрифт:
— Тушите огонь, Кулас, — сказала она, подталкивая старшего мальчика к тлеющей повозке. Он смотрел на мертвых, в ужасе раскрыв голубые глаза. — Ну же, Кулас. Помогите мне.
Но мальчик увидел тело Ширы и, шагнув к ней на трясущихся ногах, простонал:
— Бабушка...
Женщина обняла его и прижала его голову к своему плечу.
— Она умерла и больше не чувствует боли. Пойдем потушим огонь. — Она вручила мальчику одеяло. Двое младших — семилетние девочки-двойняшки — стояли, взявшись за руки и повернувшись к мертвым спиной. — Ну-ка, девочки,
— Куда, Даниаль? — спросила Крилла.
— На север. Говорят, там стоит ган Эгель с большой армией. Мы пойдем туда.
— Я не люблю солдат, — сказала Мириэль.
— Ну-ка, быстро помогите брату!
Даниаль отвернулась, пряча от детей слезы. Гнусный, гнусный мир! Три месяца назад, когда началась война, до их селения дошла весть, что Псы Хаоса идут на Дренан. Мужчины только посмеялись, уверенные в скорой победе.
Но женщины сердцем чуяли, что от солдат, именующих себя Псами Хаоса, ничего хорошего ждать не приходится. Немногие, правда, предвидели, насколько плохо все окажется на самом деле. Даниаль еще поняла бы, как и всякая женщина, что сильному врагу нужно покориться. Но Псы не просто покоряли — они несли всем и каждому смерть, пытки, ужас и разрушение.
Священников Истока преследовали и убивали — новые хозяева объявили их орден вне закона. Но ведь Исток всегда проповедовал непротивление, мир, гармонию и уважение ко всякой власти. Чем могли угрожать захватчикам его служители?
Крестьянские общины подвергались огню и разрушению. Кто же будет осенью собирать урожай?
Этот кровавый разгул ошеломлял Даниаль — она никогда не поверила бы, что такое возможно. Ее саму насиловали трижды — один раз вшестером. Ее не убили только потому, что она пускала в ход все свое актерское мастерство и притворялась, будто ей это приятно. Солдаты каждый раз оставляли ее избитую, поруганную, но с неизменной улыбкой на лице. Нынче чутье подсказало ей, что она так просто не отделается — завидев издали всадников, она собрала детей и спряталась с ними в кустах. Эти солдаты не насиловали — они только убивали и жгли.
Двадцать вооруженных мужчин остановились, чтобы перебить кучку мирных жителей.
— Мы потушили, Даниаль, — сказал Кулас. Взобравшись на повозку, она нашла там одеяла и провизию, которой захватчики пренебрегли. С помощью ремешков она соорудила из трех одеял заплечные мешки для детей и повесила себе через плечо кожаные фляги с водой.
— Пошли, — сказала она, и они вчетвером зашагали на север.
Они не успели отойти далеко, когда послышался стук лошадиных копыт. Даниаль запаниковала: место вокруг было открытое. Девчушки расплакались, но юный Кулас извлек из своего мешка длинный кинжал.
— Отдай сейчас же! — вскричала Даниаль. Она отняла у мальчика клинок и зашвырнула подальше, приведя Куласа в ужас. — Это нам не поможет. Слушайте меня. Что бы со мной ни делали, ведите себя тихо. Понятно? Не кричите и не плачьте. Обещаете?
Из-за поворота появились двое всадников. Первым ехал темноволосый воин той разновидности,
— Вы шли с теми беженцами? — спросил воин.
— Нет. Мы сами по себе.
Молодой человек с добрым лицом осторожно слез с лошади, поморщившись, будто от боли.
— Не надо лгать нам, сестра, — сказал он, протягивая к Даниаль руки, — мы не враги. Мне жаль, что тебе пришлось вынести столько.
— Ты священник?
— Да. — Он опустился на колени и раскрыл объятия детям. — Идите ко мне, детки, идите к Дардалиону. — Они, как ни странно, послушались, и девочки подошли первыми. Он обнял своими тонкими руками всех троих. — Сейчас вы вне опасности — большего я не могу обещать.
— Они убили бабушку, — сказал мальчик.
— Я знаю, Кулас. Зато ты, Крилла и Мириэль остались живы. Вы долго бежали — теперь мы вам поможем. Отвезем вас на север, к гану Эгелю.
Он говорил мягко и убедительно, простыми, понятными словами. Даниаль поражалась благодетельной силе, исходящей от него. В нем она не сомневалась, но взор ее все время обращался к темноволосому воину, так и не сошедшему с коня.
— Ты-то уж верно не священник, — сказала она.
— Нет. Да и ты не шлюха.
— Почем ты знаешь?
— У меня на них глаз наметанный. — Он перекинул ногу через седло, спрыгнул наземь и подошел к ней. От него пахло застарелым потом и лошадью — вблизи он был не менее страшен, чем любой из тех солдат, с которыми она сталкивалась. Но страх перед ним был каким-то отстраненным — словно смотришь представление и знаешь, что злодей, какой бы ужас он ни наводил, со сцены не соскочит. В нем тоже чувствовалась власть, только угрозы в ней не было. — Ты правильно сделала, что спряталась, — сказал он.
— Ты следил за нами?
— Нет. Я прочел это по следам. Час назад мы сами прятались от того же отряда. Это наемники, они не настоящие Псы.
— Не настоящие? Что же еще надо сотворить, чтобы заслужить почетное звание настоящих?
— Эти простаки оставили вас в живых. От Псов вы так легко не ушли бы.
— Как это случилось, что такой, как ты, путешествует вместе со священником Истока?
— Такой, как я? Быстро же ты судишь, женщина. Вероятно, мне следовало бы побриться.
Она отвернулась от него к Дардалиону.
— Поищем место для лагеря, — сказал священник. — Детям нужно поспать.
— Теперь всего три часа пополудни, — заметил Нездешний.
— Им нужен особый сон, поверь мне. Давай сделаем привал.
— Пойдем-ка со мной. — Нездешний отошел с ним футов на тридцать от дороги. — Что это тебе взбрело в голову? Мы не можем посадить их к себе на шею. У нас только две лошади, а Псы рыщут повсюду. Псы либо наемники.
— Я не могу их бросить — но ты поезжай.