Нигилисты
Шрифт:
Помнит-непомнит – все это тефтели в сливовом сиропе. Бои без правил, особенно в неофициальных схватках, где на первом и на последнем месте деньги, впрочем, как и всегда в жестоких играх серьезных мужчин, обычно превращались в кровавое побоище. Особенно тогда, когда сталкивались не только интересы, но и амбиции хозяев бойцов. У каждого был такой хозяин. Неважно, как он назывался и как опекал своего мастера, в конце концов, он определял его жизнь. Во многих случаях и – смерть.
В тот раз Исмаил с горящими глазами вошел в клетку – бить,
Поэтому в самом начале, когда бой только разгорался, и крики наставников перемешивались с выкриками зрителей, превращаясь в единый вращающийся вой, а оба бойца лишь примеривались друг к другу, Исмаил, желая исключить всякие неожиданности, ударил Илье в пах. Никакого «не помню себя» даже на горизонте не было. Нырнул и двинул кулаком. Знал, что в честном бою Илья снесет его в один заход.
– Кончай, – выдохнул ему с нарастающим хрипом Илья в острое лицо с хищно изогнутым носом. – Покалечу.
Тот через минуту опять ударил ниже пояса. Вскользь, но все равно попал. У Ильи перед глазами повисло красное знамя конармейской атаки, загудело, забилось на ветру ненависти. Закрыло мир.
Злость хороший помощник в бою, бешенство – коварный враг.
Илья взбесился. Правую руку еще придержал, но все равно связки лопнули, а левой ввинтил. Исмаил впал в кому; облитой холодным потом резиновой куклой, бесчувственный и безучастный к грохочущему залу лежал он на полу октагона; за металлической сеткой клетки открывался черный туннель. И он двинулся по нему шаг за шагом.
В реанимации его привели в чувство, но Исмаил никого не узнавал и умирал на глазах. Реаниматологи вынуждены были вернуть его в прежнее состояние и повторно ввести уже в искусственную кому.
Вышел он из нее или нет, этого Илья не знал. Бледного и тягучего как лапша, утыканного трубками Исмаила увезли куда-то далеко, на родину.
Илья забыл о карьере. Она кончилась, не начавшись, как следует. Он не видел за собой вины в том, что случилось с его соперником. Все произошло в открытом и честном с его стороны бою.
Но как быть дальше? С такими руками и ударом его ждали только переломы.
А сегодня от него ушла жена, сказав:
– Твердость хороша лишь в одном месте. А ты весь как железный.
Подняла желтый чемодан с серого пола площадки и пошла вниз по лестнице. Все вещи не забрала, значит, будет думать.
Будь он на самом деле железным истуканом, он бы свернул шею и жене, и ее новому другу жизни, с которым она
За окнами подъезда мягко и серо разлеглась февральская оттепель. На тротуарах желтая каша из снега с песком и солью. В небе дымчатое солнце.
Зря она. Илья не был железным человеком. Он так расстроился, что даже не пошел в зал, где подрабатывал инструктором, позвонил и сказал, чтоб начинали без него: «Семен, нагрузи их железом сегодня… Да. Но чтоб все живые остались…»
В гараже, где он чинил подвески автомобилей, тоже был аврал – трубы прорвало, и на неделю распустили всех мастеров. Свободен. Со всех сторон свободен.
Илья пошел к Кириллу Рыбкину, известному одноклассникам как Гольян.
– О? – Встретил тот его в дверях. – Ты с пивом?
– И с водкой.
Гольян не удивился. Если кто-то думает, что спортсмены пьют только мельдоний, он сильно заблуждается. Спортсмены пьют водку, как кони. Литрами. Гольян видел это в кругу друзей Ильи, но не завидовал им. Лишние расходы.
Пил Илья редко, но выпить мог много.
– Я с тобой наравне пить не буду, – сразу предупредил Гольян, и ускользнул на кухню. – Сейчас что-нибудь сварганим… А ты что это? Загулял?
Илья прошел в зал. Поставил на столик литровую бутылку «Столичной» и шестерку пивных бутылок.
– От меня Светка ушла! – Громко, чтоб Гольян услышал на кухне, сообщил он новость из собственной жизни. – Бусы забрала, а половину трусов оставила.
– О-то-то-то-то… – Запел Кирилл, внося кучу тарелок с нарезкой и подмышкой отрубной батон. – Как это? Она ж тебя любила.
– Говорит, я весь твердый.
– Может, жесткий? Или упертый?
– Хрен ее знает. Долго не объясняла.
– А к кому ушла? К мамаше своей депутатке?
– Нет, к мужику какому-то.
– Ну, чувачок, ты даешь!.. Накостылял хоть ей?
– Ты охерел? Как ты себе это представляешь? – Гольян должен был понимать, что даже хорошего илюхиного шлепка Светке хватило бы на перелом позвоночника.
– Эх, добрый ты человек!.. Этому тогда наваляй. Он кто?..
– Макаронный король.
– Как это?
– Так это. Спагетти делает.
– Группы «А»?
– Откуда я знаю?..
– О!.. И вообще, тебя на лапшу променяли, а ты – «охерел»! Дал бы в лоб напоследок.
– Умгу…
– Если боишься, что убьешь, газету трубочкой свернул бы и – по заднице!
– Рационализатор, блять.
– А как же! – не забывая о деле и ловко орудуя с закусками, отозвался Кирилл. – Голова варит… Или ждешь, что она вернется? Ты как с ней вообще? Вроде, не видно было ничего такого… А может у тебя у самого рыло в пуху?
Гольян мог спрашивать у Ильи все, что угодно. Они со школы друзья. Совсем разные, но друзья. Часто виделись, или не виделись месяцами – не имело значения.