никогда
Шрифт:
– Ну, за такие деньги, больной мог бы всю ночь умирать, – сухо сказала Вера.
– Ну, только из уважения к вам, Малюта Андреевна, записываю, «больной находился в реанимации шесть часов». Так что, дорогуша, – главврач одарил Веру страшным гипнотическим взглядом, – наш больной как золушка должен вернуться до полуночи!
Вера засмеялась.
– А вы с чувством юмора!
– Приходится, Малюта Андреевна, – главврач опять принял добродушный вид, – ведь что отличает психиатра от психа? Только чувство юмора! М-да, чувство юмора и ключи в кармане. Вот, пожалуйста, тетрадочка больного, стишок какой ему читать выбирайте сами, он прочитает, не сомневайтесь, даже вопросы задавайте, но, дрожайшая Малюта Андреевна, категорически
Вера равнодушно кивнула, вальяжно развалилась в стареньком дерматиновом креслице и закурила. Главврач скользнул ласковым взглядом по коленкам Веры и предупредительно поставил перед ней блюдечко, с нарисованными земляничками. Вера усмехнулась и, поминутно сбрасывая пепел на ягодки, стала ждать.
Вскоре два дюжих санитара привели щуплого старичка. Тот покорно опустился на деревянную скамейку и замер. Вера скинула окурок в грудку убитого времени и вдруг ощутила в своем женском теле странный трепет.
– А вот и Кириллапетрович, – сказал главврач, жизнерадостно улыбаясь. – Здравствуйте, дорогой наш человек, как вы себя чувствуете?
– Спасибо, доктор, – говорит тот приятным голосом и скользит по Вере растерянным взглядом.
Веру передернуло. Она стремительно выбросила руку к своим каштановым локонам, но, скорее, чтобы защитить себя от этих добрых голубых глаз, нежели произвести должное впечатление на собравшихся в этой комнате мужчин.
Так уж получилось, но мужчины Веру не интересовали. Когда умер ее папа, Вере было двенадцать лет, и сумятица, вызванная в городе выходкой ее родителя, а также сами похороны произвели на Веру неизгладимое впечатление. Нет, Вера не стала фригидной, она просто поняла, что в некотором роде никакая она не женщина и никогда, как бы она не пыталась, не станет таковой. Однако через несколько месяцев она влюбилась в какого-то мальчика, через год поцеловалась с каким-то юношей, а на свое совершеннолетие позволила себе то, чего порядочная девушка не позволяет себе с какими-то мужчинами. А когда Вера заканчивала институт, она уже была умудренной в вопросах секса дамой и матерью двоих детей. Еще она была здравомыслящим человеком, и когда ее муж завел очередную любовницу, поняла, что этот брак исчерпал себя. И Вера ушла. Села в свою красную машину, посадила детей на заднее сидение, позвонила маме и сказала, что едет.
Мама кормила девочек сладостями, расстраивалась и долго убеждала Веру, что счастье – в детях, а свобода и эмансипация – чушь. Без мужчины любая женщина лишается своей сущности, то бишь женственности. Верке повезло, что у нее был отец, а если бы мама в свое время поступила так, как хотела, а не послушалась свою маму, Веркину бабушку, то Верка была бы сейчас или на панели, или на заводе какой-нибудь мотальщицей, потому что только благодаря ее отцу она состоялась как личность.
Вера пила кофе и понимала, что мама права, что отец нужен ее детям, что быть образцовой женой не так уж и сложно, что с помощью секса Вера вернет заблудшего мужа в лоно семьи. Мама говорила, что ее астролог все просчитал, и что Вере ничего не надо делать, только отвезти их с девочками домой, а судьба все сделает сама. И вообще, когда тебе за шестьдесят, с жизнью тебя связывает только родственники, что когда-нибудь Верка ее поймет и будет очень благодарна, как сейчас мама благодарна своей маме, Веркиной бабушке.
И Вера согласилась. Она ехала обратно и думала, что все в ее жизни было, и если за этим поворотом стоит смерть, то не страшно. Страшно, если там стоит любовь, а ты как дура на красной машине промчишься мимо…
Кириллапетрович смущенно отвел взгляд.
– Да, Малюта Андреевна, – главврач вытер мягкой ладошкой заблестевшую лысинку, – Вот вам шприц. Держите его всегда при себе. Это ваша страховка. Если Кириллапетрович перейдет границы дозволенного, сделайте ему укольчик. Но я уверен, что все будет хорошо. Да,
Старичок побледнел и отрицательно замотал головой.
– Вот видите, Кириллапетрович обещает вести себя хорошо.
Потом насупленные санитары сопроводили Веру с ее подопечным до «хамера». Вера подумала, что эти двое, наверняка, мастера всевозможных боевых искусств, но их животный страх по отношению к этому старикашке в больничной телогрейке и рванных тапочках на босу ногу вызывал, по меньшей мере, недоумение. Вера жестом указала куда засунуть Кириллапетровича и по вскинутым косматым бровям санитаров поняла, что они посчитали ее излишне самоуверенной. Вера снисходительно закурила и с пробуксовкой рванула с места, обдав провожатых снежной кашей и высокооктановым выхлопом. Вера курила на КПП, махая пропуском перед вооруженными охранниками, курила, покидая эту с виду больницу, а по сути – неприступную крепость, курила, подъезжая к городу, курила, пропуская по главной лохов на лохомобилях. А псих на заднем сидении вдруг начинает размахивать руками и декламировать.
– Ехала мадам, по чужим делам, и везла мадам черным господам спам – спам – спам!
– Вау, импровизация! – ухмыльнулась Вера. – Неплохо. Давай еще, – и выбросила окурок в окно.
Кириллапетрович испуганно уставился на этот окурок, обнял себя покрепче и молчок, а Вера никак не может найти щелку в потоке машин. Наконец она в наглую выбросила полкорпуса своего «хаммера» на главную, и в образовавшейся суматохе заняла свое место.
До кафе оставалось минут пятнадцать с учетом пробок езды, а до начала мероприятия – полчаса. Так что, случись что, можно преспокойно доковылять на своих кривых, да еще и душ принять. Но надо рассадить гостей, прокурорских ублажить, опять же, если они без жен, а так оно, скорее всего, и будет, значит, и девочек заказать, и апартаменты, и охрану, и все остальное. Так что времени в обрез.
Вера вздохнула и в зеркало заднего вида посмотрела на психа. Почему-то с такого ракурса он показался ей другим. Может быть, иллюминация или ксенон создали странную иллюзию, но Вера увидела у себя за спиной, как бы это поделикатнее сказать, не приведение, конечно, но какого-то определенно неместного мужика. В смысле, какого – то нечеловеческого!
Кириллаперович перехватил этот взгляд, и Вера, погружаясь в свою прошлую жизнь, поняла, почему этого старикашку так боялись санитары.
Она смотрит сверху вниз на этот город, который никогда при жизни не любила, да и названия не знает, просто ехала транзитом на своей красной машине с детьми и мамой.
Секундой раньше эта красная машина врезалась в бетонную эстакаду. Веру вышвырнуло через лобовое стекло, и, по странному стечению обстоятельств, она, пролетев несколько десятков метров, совершенно не пострадала. Встала, отряхнулась, поправила прическу и закурила. Бледная, прекрасная стоит и смотрит, как подъезжают машины с мигалками, люди в странных одеждах большими ножницами разрезают груду красного металла, извлекают тела ее близких, складывают в сторонке и чем-то белым накрывают, а это белое становится красным. Потом Вера садится на снег, который только что выпал, которого, можно сказать, и нет совсем, так, одно недоразумение, но именно оно и убило ее, Веру. И ничего нельзя изменить. Вера поднимает голову и смотрит вверх. Снег падает: белый, нежный, безразличный. Вера улыбается…
Кириллапетрович кричит, и Вера, в последний момент вывернув руль, влетает бочиной в сугроб. Мимо, страшно сигналя, проносится какой-то невероятных размеров грузовик.
Вера судорожно сжимает руль и смотрит в зеркало заднего вида на Кириллапетровича. Тот вновь принял беззаботный вид и чего-то бормочет себе под нос. «И совсем он не похож на маньяка, – размышляет Вера, – Скорее на выжившего из ума учителя ботаники».
Кириллапетрович согласно кивает.
– И как ты докатился до жизни такой?! – в истерике бьется Вера.