Никто
Шрифт:
Лишь выйдя за пределы треклятой ограды, они остановились, с облегчением вздохнули и переглянулись. Первым заговорил Одиссей:
— Ловко ты выкрутился в этих весьма необычных обстоятельствах, Ноемон.
— Это похвала или упрек, господин? — спросил юноша.
— Сам рассуди.
— Я полагал, гоподин, что среди всех этих чудес мне будет легче говорить, чем тебе.
Одиссей провел рукою по лбу и по глазам.
— Нет, господин, — сказал Ноемон, — к сожалению, то был не сон. А может быть, к счастью?
Одиссей пристально посмотрел на него.
— Догадываюсь, о чем ты думаешь.
— Догадываешься
— И на сей раз ответь себе сам.
— Я уже это сделал, господин, — быстро ответил Ноемон.
С еще далекой лесной опушки до них донеслись короткие, но в этой тишине хорошо слышные возгласы. Это звал их, забавно размахивая руками, Смейся-Плачь. Одиссей помрачнел.
— Ему не надо знать, — сказал он. — По крайней мере, пока.
— Думаешь, разболтает? — спросил Ноемон.
— Нет, он не болтун, когда знает, что болтать опасно. Но я не хотел бы, чтобы он сейчас стал расспрашивать. Сперва я сам должен ответить себе на разные вопросы этой загадочной, непонятной истории.
И опять Ноемон сказал:
— Не с сегодняшнего дня я знаю, что тебя, господин, покорить можно скорее молчаньем, нежели разговорами.
Одиссей глянул на него исподлобья, враждебно.
— Немало знаний у тебя собрано и не по возрасту разумно уложено в голове, но иногда в твоих размышлениях что-то обрывается и нить благоразумия лопается от чрезмерных желаний.
— Я уже понял, господин, в каком месте порвалась нить. Тебя не покоряют, ты сам покоряешься.
— Вот именно! — засмеялся Одиссей. — И будет хорошо, если ты эту оборвавшуюся нить завяжешь прочным узелком.
Ноемон тоже развеселился.
— Уже сделано, господин. Гордиев узел соединил во мне ярмо с дышлом царской колесницы.
— И ты будешь ждать, пока я его разрублю?
— Я уже второй узел закрепляю. Связываю нетерпение.
— Правильно поступаешь. А теперь идем!
51. Одиссею хотелось, чтобы разговор с шутом был коротким, но он понимал, что стоит решительно высказать такое желание, и Смейся-Плачь сразу догадается, что посещение прошло не так, как его мыслил себе герой. Вопреки ожиданиям лицо шута не выражало никакого любопытства, оно казалось совершенно равнодушным, а если и было слегка озабоченным, то озабоченность эта вряд ли выходила за пределы будничных дел мира сего.
Одиссей все же спросил:
— Надеюсь, ты не соскучился, так долго ожидая нас?
Смейся-Плачь ответил на свой лад, однако совершенно бесцветным голосом:
— Напрасный вопрос. Разве тебе неизвестно, славный воин, что только глупцы скучают в своем собственном обществе?
— Верно! Итак, порадуемся тому, что ты провел время с самим собою мудро и что наше дальнее путешествие счастливо достигло цели.
— О боги! — воскликнул Смейся-Плачь. — Стало быть, вы нашли Телемаха?
— Увы, нет. Он покинул остров волшебницы за несколько дней до нашего прибытия. Мы, вероятно, разминулись.
— О да, конечно! — кивнул Смейся-Плачь. — Мы, вероятно, разминулись. Таков нормальный ход людских судеб. Легче прибыть, чем найти. Надеюсь, однако, что я уже могу приветствовать в твоем лице нового бессмертного и что супружество с волшебницей сообщит и тебе ее чудесную силу.
— Можешь думать об этом предмете
52. Когда Смейся-Плачь скрылся в чаще дубравы, они пошли по ее опушке — попросту никто из двоих не знал, куда идти. Первым заговорил Ноемон:
— Кажется, я знаю, господин, о чем ты сейчас думаешь. Примерно думаешь ты следующее: Тот, кто слишком много знает, не должен существовать. Поэтому я его убью. Мне будет его жаль, но еще больше я бы жалел самого себя, доведись мне жить в постоянной неуверенности и страхе, как бы этот юнец, такой проворный, но также вспыльчивый, не выступил однажды против меня и не осмеял бы меня перед моим народом. Клевету опровергнуть нетрудно, особенно когда хула исходит из уст легкомысленного юнца, но я слишком хорошо знаю, как прочно оседают в умах дурные вести и как разрастаются они вопреки всем разумным опровержениям.
Одиссей:
— Я вижу, ты читаешь чужие мысли.
— Твои мысли, господин, для меня не чужие.
— Они принадлежат мне.
— Любовь творит еще не такие чудеса, ведь она сама величайшее чудо из чудес.
Лишь после долгого молчания Одиссей сказал:
— Теперь я действительно должен тебя убить.
Он, однако, отвел взгляд, заметив, что глаза юноши вспыхнули радостью.
— Так сделай это, господин. Но если бы ты выслушал мою первую просьбу…
— Можешь не кончать. Я знаю, что я должен сделать прежде всего. Взять в руки меч.
— Однако ты мог бы сделать так, чтобы я умер счастливым.
— Лжешь! — жестко сказал Одиссей.
— Я говорю правду, господин.
— Значит, обманываешь самого себя. Кто познал счастье, тот желает, чтобы оно длилось в том же виде, в каком уже раз проявилось.
И после паузы:
— Мудрая Евриклея была сто раз права, когда, узнав, что я беру тебя в плаванье, вскричала «нет»!
— Почему ты обычную зависть называешь мудростью?
— Ты ошибаешься, Ноемон. Мудрость — это когда знают, хотя и не зная всего.
— В этом смысле каждый может быть мудрым.
Одиссей рассмеялся.
— К счастью — не каждый. Мудро знать — означает знать в определенную минуту. Ты, например, выказал не только потрясающую сообразительность, но именно мудрость, которая меня всегда поражает в тебе, таком юном…
— И пугает. Потому что между влюбленными существует сходство.
Одиссей, помолчав:
— Ты уже знаешь, что я тебя не убью, во всяком случае, сейчас. Я не хотел этого разговора, но могу вместе с тобой забыть о нем. Спрячемся в лесную тень, полуденное солнце печет слишком сильно.