Ниссо
Шрифт:
Мариам промолчала. Она знала, что не может двигаться. Потом сказала: Пощупай стены!
Ниссо поползла к стене, встала, шаря в темноте по неровным камням сухой кладки. Обошла кругом всю стену, приблизилась к двери. За дверью слышались мужские голоса. Ниссо прислушалась. Касаясь стены, тихо вернулась к Мариам:
– Нет, Мариам. Убежать нельзя... Знаешь... Мне очень хочется жить!
– И мне тоже... Вот не думала никогда, что так будем!
– Я тоже не думала... А как мы можем друг друга убить? Если я возьму камень - может быть,
Мариам ничего не ответила. Обе долго молчали.
– Знаешь что, Мариам?.. Я хочу тебе сказать. Теперь можно сказать... Я люблю Шо-Пира... Как ты думаешь, что будет с ним? Убьют его тоже?
– Не знаю, Ниссо... Может быть, он спасется.
– Он сильный. Если на него нападут, он многих сначала убьет... Я его люблю...
– Я знаю, Ниссо. Я догадывалась... А он тебя?
– Он меня?.. Он... теперь скажу тебе, - он тоже! Он сам сказал мне. Ночью, тогда, когда он ушел, я к нему прибежала... Там, на тропе...
– Там, на тропе, Бахтиор, Карашир и другие, - задумчиво произнесла Мариам.
– Неужели их всех убили?
Снова наступило молчание.
– Я думала, я буду счастливой, - сидя рядом с подругой, промолвила Ниссо.
– Я уже, знаешь, почти счастливой была...
– А что бы ты делала, если б не это?
– О! Я много бы делала!
– горячо воскликнула Ниссо.
– я бы замуж пошла за Шо-Пира. Я бы сказала ему: поедем в Волость, потом дальше, еще дальше... В Москву... Все увидела бы, узнала, как большие люди живут. Я училась бы там... как добиться, чтоб в мире не было больше черных душ. Я... я не знаю, что я бы сделала, только очень много хорошего!
– А тебе Бахтиора не жалко?
– Если б не это?
– Да, если бы не это...
– Ничего, он другую невесту нашел бы... Он хороший... А теперь... Мариам мне страшно!
– Да, Ниссо. Это, наверно, конец... Если я умру, а ты будешь жива... Мало ли что бывает, вдруг ты будешь жива...
– Нет, я не буду жива.
– Я говорю: если... Если ты будешь жива, ты никогда обо мне не забудешь?
– Никогда, Мариам...
– Тогда ты поезжай в Уро-Тепа, пойди в райком комсомола. Там есть один человек. Мухамеджанов Ирмат. Черные глаза у него, волосы черные... Скажи ему, как я умерла... И еще скажи, - голос Мариам зазвучал совсем тихо, скажи: я любила его... Скажешь?
– Почему ты так говоришь, Мариам? Меня тоже убьют...
– Может быть, Ниссо, может быть... А если нет - скажешь?
– Если нет, скажу... Мариам, что нам делать сейчас? Ты не можешь встать? Тебе все еще больно?
– Больно.
– Где?
– Везде, Ниссо... Голова, грудь, живот...
– Проклятые псы, что они с тобой сделали! Если б я только могла убить Азиз-хона... А если мы сразу откроем дверь и вдруг выбежим? Пусть драка, пусть нас сразу убьют, так лучше...
– Конечно, лучше... Поцелуй меня, и я попробую встать!
Ниссо
– Вставай, я помогу тебе...
Мариам, сдерживая стон, встала на колени, затем, с помощью Ниссо, на ноги.
– Я сразу кинусь на дверь, а когда дверь откроется, ты выбегай, хорошо?
– Хорошо... Давай поцелуемся еще раз.
Подруги обнялись.
– Я... я... Знаешь, Мариам? Солнце хотела я еще раз увидеть! Ну, пусть так, ничего. Стоишь?
– Стою!
Ниссо отошла в глубину помещения, разбежалась, ударилась в дверь. Дверь сразу распахнулась. Ниссо выскочила из башни. Мариам сделала шаг, упала...
С криком: "Э-э! Держи!" - два сидевших за дверьми басмача кинулись к Ниссо. Она опрометью помчалась дальше. Впереди пылал огромный костер, окруженный сидящими басмачами. Басмачи сразу вскочили, схваченная ими Ниссо забилась, царапаясь, кусаясь, стараясь вырвать у кого-нибудь из них нож...
Держа Ниссо за руки, за плечи, за горло, ворча в ярости и ругаясь вполголоса басмачи мгновенно скрутили ее и, обмотав всю веревками, поволокли к башне. Другие втащили в башню накрепко связанную Мариам.
Дверь захлопнулась. В башне стало темно. Лежа ничком на каменном полу, Ниссо плакала. Мариам опять была без сознания и чуть-чуть стонала.
5
Полдня продолжалось пиршество. Несколько раз Азиз-хон посылал гонцов к выходам из долины, - туда, где стояли дозорные. Гонцы возвращались и сообщали, что ничего нового нет. По ущельной тропе вниз и вверх разъезжали патрульные.
От одного к другому передавалась весть о местонахождении каравана. Караван уже подходил к устью реки Сиатанг, во второй половине дня должен был вступить в ущелье и остановиться на ночь на той единственной площадке, где в реку впадал маленький приток.
Прийти в селение караван мог поздним утром следующего дня. Гонцы сообщили Азиз-хону: караван состоит из тридцати вьючных лошадей и тридцати девяти ослов, с Шо-Пиром идут еще двое русских - один маленький, тощий, другой толстый и большой, все время подсаживающийся то на лошадь, то на осла; у каждого из русских есть ружья, и еще одно ружье есть у главного караванщика. Девять других караванщиков безоружны. В караване никто ни о чем не подозревает.
Получив эти сведения, Азиз-хон приказал риссалядару с наступлением ночи поставить в ущелье засаду.
Пиршество кончилось. Басмачи насытились жирной пищей. Азиз-хон объявил, что всем надо поспать, ибо большие дела нельзя решать, не отдохнув хорошенько с дороги. Самые почетные люди расположились в палатке на принесенных из селения подушках и одеялах. Остальные басмачи, кроме дозорных, разлеглись спасть на кошмах и на коврах, а то и просто на камнях под стенами. День был тихий и солнечный, небо безоблачно, беспокоиться было не о чем, и скоро в крепости послышался мирный храп десятков басмачей.