Нить надежды
Шрифт:
Все-таки здорово с сэнтаком. Всего-то пара глотков, а… все такие милые вокруг, такие добрые… хочется всех любить, петь и болтать без умолку…
Сэнтак, ты сыграл со мной страшную шутку. Когда-то казалось – символ свободы, маленького подросткового бунта против осточертевших преподов и сволочного Кэр-Нардина. Теперь – символ рабства… Все равно ведь рабства. А какая разница, мы все равно рабы, и в школе были рабами, и на Базе я выполняла задание, которое вовсе не хотела выполнять, и вообще по жизни никакая свобода меня не ждет. Змеева
Нет, это у меня депрессняк уже начинается. Ни о чем не думать. Ни о чем. Все, что я сейчас думаю – неправильно. Потому что депрессняк. Просто жить. Попытаюсь заснуть. Свет уже выключили, в камере стоит ровное мерное дыхание. Ильт, вроде бы, тоже дрыхнет.
Заснуть не удалось. Голова начала болеть к полуночи. И все остальное тоже. Особенно правая рука. Старый ушиб. Главное – ни о чем не думать. Я переживу эту ночь, и утром будет легче. Точно – легче. Я смогу. Я легла на живот и сцепила зубы.
… Ильт вовсе не спит. Он сидит, привалившись к стене, возле меня и держит мою руку. Мою руку, которую ломают паровым молотом. Бух-бух… бух-бух… Ильт вытирает мне пот со лба. Он думает, мне легче оттого, что он не спит. Да, может быть, и легче. Не знаю. Неужели могло быть еще хуже? Тошнит. Надо, наверное, встать, дойти до туалета, но я не смогу…
Утром. Утром будет лучше. Дожить до утра. Я доживу. От этого же не умирают. Наоборот, я буду долго жить. Сколько еще до утра? Хочется думать, что немного, что я уже много часов вот так лежу, стискивая зубы, давя стон. Но в таком состоянии время растягивается. Будем считать, прошло два часа от полуночи. Еще два раза по столько – вот и утро. Два раза… нет, так я не буду думать. Это слишком жутко.
Почему-то моя голова лежит на коленях Ильта. И мотается из стороны в сторону – туда, обратно, снова туда. Так кажется легче. Теплая сухая рука легла мне на лоб, придержала голову.
– Тихо, – прошептал он. И он прав. Так нельзя. Ведь поймут все! У моих губ оказывается кружка с водой. Зубы стучат о кружку. Но пить мне на самом деле хочется. Спасибо…
Я все-таки заснула, а когда открыла глаза, свет уже горел, и боль почти прошла. Только все серое такое вокруг, мрачное. Ничего не хочется. Жить не хочется. Даже несмотря на то, что боль прошла. Прошла, а радости нет. Ильт присел рядом со мной, поставил на пол утренний хлеб и чай.
– Синь, ты поешь. Сможешь сесть?
Есть не хочется. Но ведь они поймут, что происходит. Надо поесть. Зачем – не знаю… зачем это все? Просто надо довести до конца. Есть такое слово – «надо». Я не буду себя уважать, если не сделаю этого. Даже если непонятно, зачем… Да просто так. Надо. Я подтягиваюсь по стене. Рывком подтягиваю хлеб, судорожно кусаю. Вот пить хочется, это да.
– Синь, ты что, заболела?
Таргет. Надо же, заботливость проснулась… Видно, не совсем конченный она человек. Может, ее тоже на Серетане ребенок ждет. В пансионе.
– Ага, – выдавила я, – По-моему, температура… что-то плохо себя чувствую.
– Да нет, – Таргет тронула
– Она у стенки спала, – вмешался Ильт, – а стенка здесь, видите какая холодная? Простыла наверняка.
– Может, сообщить? – Таргет нерешительно кивнула на дверь.
– Ой, не надо, пожалуйста, – промямлила я. Ильт сказал.
– Думаю, надо еще подождать. Будет хуже – сообщим.
Слава Адоне, они хоть не решили, что у меня какая-нибудь новая суперинфекция, и я всех перезаражу.
Ильт оказался прав. Следующую ночь я практически не спала, но боли здорово ослабли. А к вечеру второго дня и вовсе почувствовала себя нормально.
Я рассказывала Ильту о Легионерской Школе. Он только головой качал. А потом он рассказывал, как у них на Квирине обучаются. Никаких профессиональных школ вообще нет. Все строго индивидуально. Выбираешь себе наставника и занимаешься сам, по программе. Ну, правда, занятия тоже не дай Адоне, подготовка у ско разносторонняя, прямо как у нас. Но они, во-первых, с детства все тренированные, как правило, все учатся летать сначала на компьютерных симуляторах, потом на планерах и всяких грави-примочках, потом уже на настоящих ландерах. Ну просто мода такая. Во-вторых, для теории у них есть мнемоизлучатели. У нас они тоже бывают, но только не в школе, это большой дефицит. Натянул такой – и запоминаешь с одного раза и прочно все, что услышал или прочитал. Здорово! Почему наши не закупят такие классные вещи?
– Все политика, Синь. Не разберешь…
– У нас говорили, вы собираетесь захватывать Империю…
– Это ваш Серетан-то? О чем ты, Синь? У нас война сагонская была тридцать лет назад. Население ниже критического уровня. Нам бы хоть сам Квирин заселить по-человечески.
– Я откуда знаю… нам так говорили. А что вы, правда с сагонами воевали?
– Я-то нет, конечно, а мои родители – да. У вас это не проходят?
– Да нет, как-то мельком… Что мол, приходили сагоны и уходили. Ну на одной планете их победят, другую они сожгут. А на Квирин они, вроде как, и не нападали ни разу.
– Нападали на наши корабли, базы, колонии. Мы вели войну в Галактике. У нас ведь лучший военный флот, да и гражданский тоже… Мы же вас прикрываем которое столетие. Об этом вам не говорят?
– Нет. Но… Ильт, а может, и вам лапшу на уши крутят?
– Насчет чего? Что мы Галактику прикрываем? Прости. Только это правда. Знаешь, сколько у нас осталось людей, особенно в возрасте от 50 лет? А ведь на нас не нападали. Они все погибли у безатмосферных баз, у подпространственных выходов, заметь – чужих, у Терры, Стании, Серетана…
– Зачем же вы это делали?
– Ну видишь, не хочется, чтобы человечество вымерло совсем. Заменилось сагонским.
– Нас учили за Империю воевать. За ее интересы.
– А нам объясняют, что интересы человечества важнее, чем интересы Родины.
Я помолчала. Эта идея для меня была новой. А ведь, по сути, правильно. Ведь сама я недавно так думала – как бы хорошо всем объединиться, и беллари, и серетанцам, и дружно осваивать Космос, от врагов защищаться. Только вот насильным объединение не бывает, не может быть.