Нить
Шрифт:
Мать писала и о том, что было с ней и Артемидой, когда они приплыли в Афины. Это было совсем не похоже на то, что пережили Катерина с Евгенией, общее было только одно: руки помощи, протянутые им благотворительными организациями.
«Без них, – писала Зения, – нам было бы не выжить».
Но ты и представить себе не можешь, где нас поселили! Это не обычный дом, вовсе нет. Это Оперный театр – одно из самых красивых зданий в Афинах. Тут ставят спектакли, только артисты там не говорят, а поют. Все певицы там в длинных платьях, и люди, что приходят смотреть, тоже всегда красиво одеты (только
Жизнь в Оперном театре, если верить этим письмам, была веселой, дружной и приятной. Совершенно очарованная, Катерина слушала, как мама описывает этот дворец, населенный обычными людьми, которых пригласил туда милостивый, хотя и невероятно огромный монарх. Описание гигантских котлов, из которых им разливали суп, дополняло эту картину жизни под дружеским покровительством невидимого великана. Ни разу Зения ни словом не обмолвилась об убогой действительности.
Конечно же, мы не сидим весь день в Оперном театре. Иногда мы выходим на улицы и осматриваем Афины.
Правдиво описывать улицы переполненной людьми столицы Зения тоже избегала. Она старательно опускала такие детали, как попрошайничество и проституция – хотя для Катерины подобные беды были не в диковинку, – все больше рассказывая о широких площадях, о памятниках, которые даже дети, выросшие в Смирне, видели на картинках в книжках.
На большой скале над городом стоит одно из самых древних и знаменитых зданий во всем мире. Оно называется Парфенон, там когда-то был храм. Он нарисован на обложке книги, которая была у тебя, когда ты была маленькой. Когда солнце садится, он весь залит янтарным светом, и кажется, будто охвачен огнем.
Катерина сидела за маленьким столиком, вокруг которого вращалась вся жизнь в этом доме, и жадно впитывала каждое слово. Иногда голос делался таким близким, что казалось, это мама с ней говорит. А потом вдруг становился похожим на отдаленную мелодию, и приходилось напрягать слух, чтобы уловить ноты.
Тут и там в письмах были рассыпаны имена людей из Смирны, и кое-какие из них Катерина смутно припоминала. Вплетенные в историю жизни Зении, они снова стали близкими.
После первых десяти-двенадцати неизменно веселых писем, написанных в первые месяцы после бегства из Смирны, поток корреспонденции прервался.
Затем пошли письма с описаниями новой деревни, куда они переселились. Зения призналась, что с домом великана они расстались без всякого сожаления.
Он запустил туда столько народу, что не повернуться, а новые дома строили специально для нас, в них гораздо просторнее. Тут все как в обычной деревне – улицы, маленькие домики. Нас поселили вместе с одной женщиной и девочкой, но дети друг с другом уже неплохо поладили.
Евгения отметила этот нюанс. Выходит, дети естественно и охотно стали играть вместе, а вот матери
Один из очень немногих мужчин в этом вдовьем царстве сделал Зении предложение. Ангелос Пантазоглу жил по соседству вместе с тремя детьми (его жена умерла родами младшего).
Женщин среди беженцев было в два с лишним раза больше, чем мужчин, и Зения понимала, что ей выпала редкая возможность найти отца для своей дочери. И вот в один прекрасный день, в пятницу, она во второй раз в жизни испила из общей чаши и ощутила на голове легкое касание свадебного венца. В письме к дочери она описывала тучного священника, который так страдал от одышки, что еле-еле обошел положенные три круга вокруг алтаря.
В письмах, написанных почти через год, сообщалась новость о сыне: «Теперь у тебя и у Артемиды есть братик, конечно, и у других твоих братьев и сестер тоже».
Евгения прочитала всю пачку почти без остановок. Ей казалось, что эту повесть лучше читать подряд. Катерина ни разу не перебила, только когда Евгения перечисляла имена ее сводных братьев и сестер, повторяла за ней: Петрос, Фросо, Маргарита, а теперь еще брат, маленький Манос.
Письма всегда кончались одними и теми же словами: «Если это письмо дойдет до тебя, Катерина, надеюсь, оно вернет тебя к нам. Я рассказываю Артемиде про тебя, и она расспрашивает о тебе каждый день. Наверное, ей трудно представить, что у нее где-то далеко есть сестра».
Когда Евгения дошла до конца последнего письма, время близилось к полуночи. Обычно Катерина в этот час уже спала, но сейчас сна у нее не было ни в одном глазу – девочка была вне себя от восторга.
– Мы нашли ее! – восклицала она. – Я снова увижу маму!
Евгения заставила себя улыбнуться, но в душе она плакала.
Через несколько дней почтальон разыскал Зению в Афинах и вручил ей пачку писем от Катерины, которые она писала несколько лет подряд. Их не нужно было даже сортировать по порядку написания: изменения почерка, от первых каракулей до почти по-взрослому твердой руки, сами подсказывали, какое письмо было написано первым, а какое – последним.
Там были длинные и несвязные, но радостные рассказы о жизни в Салониках, и, читая о женщине, что заботилась о Катерине все это время, Зения ощутила внезапный острый приступ ревности. Это чувство возникало каждый раз, когда она видела на странице имя Евгении. Она ничего не могла с собой поделать.
Читая письма, Зения все больше узнавала о семьях Караянидис, Комнинос и Морено и о многих других, населявших живописную старинную улочку, где жила Катерина. Детская горячая любовь к шумному и живописному городу – Салоникам – струилась из каждого слова, с каждой страницы.
К последнему письму Катерина даже приложила платок с аккуратно вышитым маминым именем. Зения улыбнулась, радуясь тому, что ее дочь унаследовала семейную традицию. Сама она свое швейное мастерство употребляла теперь разве что на пришивание пуговиц к дешевым рубашкам, которые затем отправлялись к оптовому поставщику, а от него – в торговые палатки.
– Давай писать, давай писать! – несколько дней подряд приставала Катерина к Евгении. Так ей не терпелось наконец-то послать письмо, которое наверняка дойдет.