Нить
Шрифт:
Димитрий не сразу узнал Катерину. Он смотрел вниз, на дорогу, и поля шляпы немного загораживали обзор, но, как только она заговорила, юноша тут же оживился.
– Димитрий… здравствуй. Как дела? – произнесла она с колотящимся сердцем.
– Катерина! Вот это сюрприз! Что ты здесь делаешь?
Она не успела ответить – Павлина уже открыла дверь.
– Входите, – сказала она. – Да поскорее. Ужас, что на улице творится!
– Я принесла платье для кирии Комнинос, – пояснила Катерина, протягивая коробку Павлине.
– Ты непременно
Димитрий с Катериной сняли промокшие пальто и поднялись вслед за служанкой по широкой лестнице. Катерина старалась не глазеть с открытым ртом на всю эту роскошь – огромные комнаты, богатые портьеры. Никогда она не видела ничего подобного. На стенах висели большие картины маслом в позолоченных рамах, и почти вся тщательно отполированная европейская мебель тоже сверкала позолотой.
Димитрий постучал в двустворчатую дверь наверху. Послышалось тихое: «Войдите».
Ольга сидела у камина в большом кресле, положив ноги на другое, и что-то читала. Подняв глаза, она с удивлением и некоторым любопытством увидела рядом с сыном незнакомую девушку.
– Мама, это Катерина! Она принесла заказ от Морено.
– Катерина! Я тебя не узнала.
У Катерины было все то же круглое лицо, те же глаза, и открытый взгляд, и широкая улыбка, только волосы, которые она раньше заплетала в две косы до пояса, теперь были коротко острижены.
Ольга почти не изменилась, разве что похудела немного.
Болела, должно быть, подумала Катерина. Это объясняло и то, почему она сама никогда не приходила в «Морено и сыновья».
Катерина поставила коробку на кресло рядом с Ольгиным и удивилась, что она не любопытствует и не торопится снять крышку.
– Хотите, я его достану? Наверное, надо куда-нибудь повесить.
– Не беспокойся, Павлина сейчас все сделает. Я хочу узнать, как ты поживаешь. Как Евгения? А близнецы?
Несмотря на всю ее сдержанность и тихий голос, было видно, что Ольге по-настоящему не терпится узнать новости. Катерина начала рассказывать о тех вечерах, что она провела с Розой Морено, о том, как ее позвали работать в мастерскую.
– Каждый день, когда я просыпаюсь, мне кажется, что солнце восходит прямо у меня в груди, – восторженно говорила она. – И каждое утро я иду в мастерскую вместе с Исааком и Элиасом. Их отец обычно уходит гораздо раньше…
Минут десять-пятнадцать она говорила без умолку: описывала свою повседневную жизнь, людей, с которыми работала, песни, которые они крутят на граммофоне, и так далее. Такому радостному оживлению, такой любви к жизни и к работе можно было только позавидовать. Даже о мрачной Эстер Морено, носившей свою язвительность не снимая, как старое застиранное платье, она рассказывала так, что слушатели проникались сочувствием.
Когда она закончила, Ольга уже живо представляла себе ее работу, как и Димитрий, который все это время стоял в дверях и завороженно ловил каждое
Тут за спиной Димитрия возникла Павлина с кофе на подносе, и он понял, что торчать в дверях больше нельзя.
Когда он вошел, Катерина замолчала, внезапно застеснявшись.
– Похоже, тебе нравится твоя работа, – сказал Димитрий.
– Да, нравится, – отозвалась она.
Оба с трудом боролись со смущением.
– Кофе, Катерина? – спросила Павлина.
– Нет, спасибо, – ответила девочка. – Только воды, пожалуйста. А потом мне пора идти.
– Какая жалость, Катерина, – сказала Ольга. – Мне так интересно было послушать о тебе. А ты ведь еще не рассказала мне про улицу Ирини. Посиди еще немножко, пожалуйста.
На какое-то время Ольга почувствовала, что ожила, словно кто-то раздул огонь в тлеющих угольях. Мир за окном был пугающим, при мысли о том, чтобы выйти туда, ее почти парализовало, и все же ей ужасно хотелось влиться в обычную повседневную жизнь, текущую на улицах, в кафе, на фабриках и в мастерских. Муж не пробуждал в ней таких чувств, не пробуждали и те люди, которых он приглашал в дом, – их церемонная вежливость только усиливала ощущение одиночества и затворничества.
С приходом Катерины комната стала другой. Если бы кто-нибудь вытащил из вазы чопорные букеты роз и хризантем и поставил вместо них охапку только что срезанных полевых цветов, над которыми еще жужжали бы пчелы, это было бы почти такое же преображение.
Димитрий прошел через всю комнату и сел рядом с Ольгой. Мать с сыном снова зачарованно слушали рассказы и шутки девушки и наслаждались мягким юмором, с которым она описывала жизнь и людей.
Когда Константинос Комнинос пришел домой, его встретил непривычный для этого дома звук: взрывы смеха со второго этажа. Его покашливание и приближающиеся шаги заставили всех умолкнуть, и, когда он вошел в гостиную, Катерина уже поднялась, готовясь уходить.
– Это Катерина, из «Морено и сыновья», – поспешно сказал Димитрий, словно извиняясь за ее присутствие. – Она принесла заказ.
– Я знаю, кто она, – грубо сказал Константинос. – И где же заказ? Где платье?
Он увидел коробку, все еще лежавшую на кресле. Павлина не пришла, чтобы повесить платье в шкаф, и, когда Комнинос сам достал его и развернул, все увидели складку на подоле.
– Ты же должна была надеть его сегодня! – воскликнул делец, не пытаясь скрыть раздражение.
Держа платье в руке, он подошел к столику рядом с Ольгиным креслом, взял звонок и сердито затряс им. Через несколько секунд Павлина была уже в комнате.