Ниже ада
Шрифт:
— Ванька, а почему мы идем в темноте? Где мой фонарик?
— Потерялся фонарик. Скажи спасибо своему Уроборосу ненаглядному.
— У тебя в вещмешке был запасной.
— Вещмешок остался примерно там же, где и фонарь.
Живчик рукой нащупал друга и потянул к себе:
— Значит, нам придется вернуться, Ваня. Пара слепцов — это слишком много для команды из двух человек.
Иван наклонился к другу совсем близко и прошептал чужим, хриплым голосом, выделяя каждое слово:
— Я. Поведу. Нас. Путь. Открыт. Я. Вижу. Верь.
Костя от неожиданности
— Мидзару. Кикадзару. Ивадзару.
Федотова бросило в холодный пот. Из закрытых бурой повязкой глаз Ивана текли кровавые слезы, оставляя на щеках темные следы. Его губы, обильно омытые соленой жидкостью, раз за разом складывались в безмолвный крик: «Помоги!!!»
Два изломанных судьбой человека, ведомые отчаяньем и неизвестностью, шли темными, лишенными света туннелями. Страх гнал и направлял их, подобно горной реке, увлекающей своим течением все, что попадается на ее стремительном пути. Пленники чужих страстей, они безвольно брели чужими дорогами, не ведая, где и когда утеряли свои…
Люди молчали, не нарушая тишину запретного для живых места. Лишь крепче держались друг за друга, совершая неверные, робкие шаги в невидимую, но настойчиво зовущую пропасть…
За их спинами оставался кровавый след, привлекая все новых и новых хищников, отрезая пути отхода. Однако точка невозврата была давно пройдена, и прошлое превращалось в прах, разрывая в клочья воспоминания и надежды, обращая в пепел мечты и сокровенные желания, умерщвляя могильным холодом и тленом веру…
Даже не ведающий жалости Всемирный Змей оплакивал обреченных, невольно нарушивших несокрушимые до времени границы…
Та, что жила бесконечным ожиданием, затаилась, растворилась в вечной темноте, обернувшись покрывалом из тишины и безмолвия. Незримый таймер включился, и минутная стрелка, нарушая законы вселенной, двинулась противосолонь, отмерив людям последние часы.
Глава 14
В КОЛЬЦЕ
Дорога во тьме казалась нескончаемой. Здесь не было метров, минут и секунд — все превратилось в бессмысленное движение без цели и причины, без начала и конца. Даже мысли, метавшиеся в страхе, замерли и лишь безвольно отсчитывали шаги, навевая благословенную дрему.
— Ваня, я больше не могу. Мы черт знает сколько времени без сна. Давай сделаем привал.
— Здесь нельзя спать, — упрямо, раз за разом, повторял дозорный. — Ты можешь не проснуться.
Но однажды, когда миновали тысячи лет, а за спиной остались миллионы километров, Иван ничего не ответил, и обессиленный Костя повалился на землю, заснув прежде, чем достиг пола.
Счетчик Гейгера отчаянно пищал, словно пытаясь отговорить самонадеянного человека от глупой выходки.
Воздух вокруг сгустился, сделался ощутимым и неподатливым. Преодолевая его сопротивление, Мальгин двинулся вперед, пытаясь не слышать навязчивого писка. «Гейгер» взвыл последний раз и, захлебнувшись, наконец сдался. Его светящееся зеленым глазом электронное табло потухло, а миниатюрный динамик умолк, не нарушая тишину даже треском.
Каждый шаг давался Ивану
Ваня вспоминал… Деда, такого разного — веселого и строгого, вечно занятого и готового отдать всего себя обожаемому внуку… Свету — смешливую упрямицу с невозможным характером. Родную Ботаническую — спокойную, уютную, надежную.
Затем память о счастливых днях подернулась тьмой, и он увидел истощенного, бледного, слабо шевелящего губами дедушку, Светика с мертвым взглядом пустых глаз, строй вражеских солдат, исчезающих в недрах обреченной станции…
Картинки проносились перед взором в безумном калейдоскопе, мгновенно сменяя друг друга: прыгающие на Живчика волколаки, гигантский властелин неба с нелепым прозвищем «дятел», остовы сгоревших в ядерном пожаре «дрезин», котлован, ведущий к «распечатанному» подземелью, стреляющий в Свету блондин… Коварная гарпия, ужасающий Князь Тишины, сумасшедший Дядюшка Айк, невообразимый Уроборос — они возникали на миг и тут же исчезали в неведомых уголках памяти. И только жертвенный алтарь из причудливых снов пылал негасимым огнем… Он манил, звал, не давал покоя.
Из небытия во всех деталях возник недавний разговор, видимый отстраненно, будто со стороны.
— Возле Пояса Щорса, — начал Иван, — у меня было очень странное видение… Там я услышал про Алтарь для героя. Мне кажется, это что-то смутно знакомое…
— Твой дед рассказывал нам про него, но тогда ты был совсем еще маленьким и вряд ли можешь что-нибудь помнить.
— А ты?
Живчик нахмурился:
— Тогда слово «аллегория» было мне неизвестно, но Алтарь всегда казался именно аллегорией. Чем-то не существующим на самом деле, просто символом.
Старший Мальгин был верующим человеком. Религия на Ботанике запрещена издавна, ты знаешь, но с твоим дедом никто из большевиков предпочитал не связываться, тем более мой отец, всегда уважавший его — правда, совсем за другие качества. Так вот, понятие «искупление» в его речах звучало не раз и не два, потому Алтарь все считали его идеей фикс.
— Так что за Алтарь-то? — не выдержал Иван.
— Будешь перебивать, вообще ничего рассказывать не буду. — Костя сделал вид, что обиделся. — Он утверждал, что у каждой эпохи, у каждого народа есть свой герой — человек с чистой душой. Он принимает на себя грехи других, всходит на Алтарь и приносит себя в жертву во спасение всех остальных — и праведных, и подлых, без разбора. Такие жертвенные спасители были во все времена — твой дед смеялся, что даже коммунисты со своим выдуманным Матросовым не остались в стороне от этой идеи.
Александр Евгеньевич надеялся, однажды свой спаситель появится и у Метро…
— А где этот Алтарь? — опять не сдержался на удивление любопытный дозорный.
Живчик надул щеки и тяжело, с шумом выдохнул:
— Ты издеваешься или совсем не слушаешь? Важен не сам алтарь, он находится внутри у каждого человека — в сердце, в голове, в душе — где угодно, а тот, кто способен на него взойти. Не струсить, не предать себя и других в последнюю минуту, не взмолиться о пощаде, выпрашивая судьбу поспокойнее.