Ниже ада
Шрифт:
— Только тронь меня, поганый гастарбайтер! — истошно заверещал Топырев, когда дозорный схватил его за шкварник.
Внезапно откуда-то из темноты раздался зычный голос: «Что здесь происходит?»
Из ближней палатки неспешно вышло трое здоровых детин в камуфляжной форме. На рукавах каждого алели яркие милицейские повязки.
Пойманный негодник, похоже не очень удивленный появлению подмоги, тихо, с деланой обидой проблеял:
— Товарищ милиционер, меня чкаловский избивает.
— Гражданин, сдайте оружие и пройдемте до выяснения обстоятельств. —
Чкаловец на секунду замер, приходя в себя от неожиданного поворота событий, а затем, демонстративно передернув затвор, пробасил:
— А ты попробуй, отбери.
Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипами юродивого.
Напряженные мужские фигуры застыли друг напротив друга в угрожающих позах — взбешенный, готовый на все чкал, направляющий в грудь крепышу-милиционеру ствол АКМ, и хищно глядящие в прицелы охотничьих карабинов менты, нетерпеливо ждущие команды стрелять на поражение. Лишь глава патрульной тройки плотоядно улыбался, непринужденно рассматривая дуло наставленного автомата:
— Гражданин иной станции, повторно предлагаю вам сдать оружие. Вы находитесь в пределах юрисдикции станции Ботаническая и обязаны подчиняться представителям сил ее правопорядка. Неподчинение приравнивается к вооруженному нападению…
Говоривший прервал себя на полуслове и растянул губы в презрительной усмешке. Несмотря на официальный тон, в каждой фразе его сквозил нескрываемый вызов, а в сощуренных глазах явственно читалось: «Только дернись, сука чкаловская, и я тебя с огромным удовольствием размажу».
Со стороны дозорных послышался недовольный ропот — кто-то пытался спорить, другие громко и зло возмущались, третьи матерились сквозь зубы.
Накаленную обстановку наконец разрядил один из чкаловцев, судя по властному голосу — командир дозорного отряда:
— Ильяс, отставить сопротивление! Отдай оружие и иди с этими людьми. Я пойду с тобой.
Дозорный, названный Ильясом, заколебался, автомат в его руках на миг дрогнул, но ствол пошел вниз.
Однако мент, потерявший интерес к «бунтарю», теперь пристально разглядывал чкаловца, умиротворившего «земляка»:
— Гражданин, обвиняемый в хулиганстве и оказании вооруженного сопротивления органам правопорядка, пойдет один, без сопровождающих.
Сказано это было твердо и абсолютно безапелляционно, но сам говоривший продолжал смотреть на собеседника, ничего не предпринимая и будто выжидая ответной реакции. На его лице играли желваки, а в темных глазах пылал яростный огонь. Про таких говорят: «чешутся руки», и они действительно «чесались» — сержант Комаренко давно засиделся под землей и откровенно страдал от скуки. «Ну же, чкал, не будь бабой! Вспыли, полезь выручать своего ретивого товарища, давай же!» — молил про себя возбужденный взрывоопасной, почти искрящейся атмосферой милиционер.
В ответ же послышалось лишь корректное и спокойное:
— Я являюсь руководителем военизированного формирования, прибывшего на Ботаническую
Нарочито хладнокровная и издевательская речь чкаловца стала последней каплей в неглубокой чаше терпения воинственного сержанта — он буквально взорвался.
Выхватив пистолет, Комаренко подскочил к «консулу» и с ненавистью прохрипел:
— Ты, сука с сучьей станции, со мной спорить вздумал?! Бери своих безродных ублюдков и вали, куда шел!
Для убедительности мент приставил к виску чкаловца ствол:
— Считаю до трех. Раз…
— Всем стоять, — рявкнул чкаловский командир, останавливая бросившихся ему на помощь бойцов. — Мы уходим. А тебя, сержантик, я запомню, помяни мое слово. Если с Ильясом что случится, лучше вешайся сам…
Последнее было произнесено свистящим шепотом, однако услышали все вокруг.
Слушая рассказ Ивана, Федотов, и до того пребывавший в расстроенных чувствах, мрачнел на глазах. Иногда он перебивал дозорного, чтобы уточнить незначительные, с точки зрения Мальгина, детали, но чаще в сердцах чертыхался и непонятно кого обещал закопать живьем. Наконец Павел Семенович не выдержал, вскочил из-за стола и принялся нервно измерять утлый кабинетик шагами:
— Опять провокация! Опять! Уже третья в этом месяце…
Дозорный непонимающе смотрел на раздосадованного начальника, но вопросы задавать не решался.
Федотов метался, словно зверь в клетке, что-то неразборчиво бубнил под нос, зато ругался вполне отчетливо.
— Ванятка, как все плохо-то, неправильно и просто отвратительно…
— Павел Семенович, я что-то не то рассказываю? — встревоженно спросил Мальгин.
Федотов неопределенно махнул рукой, тяжело вздохнул и усилием воли заставил себя усесться обратно на рабочее место. Однако скрыть нарастающую нервозность не мог — его выдавали бешено барабанящие по столу пальцы.
— Иван, ты не молчи, времени у нас в обрез. Чем история закончилась?
— Жутко чкалы разозлились — Ботаническую на все лады склоняли, начальника своего все пытали за «беспредел ментовской» и что Ильяса одного бросил…
Старый большевик внезапно спросил невпопад:
— А ты что думаешь?
— Пал Семеныч, я не понял, по какому поводу?
— Да по всей ситуации… — туманно вымолвил глава Ботанической.
Иван задумался на несколько мгновений, затем поспешно выпалил:
— Всем известно, что Киря отморозок конченный. Чего чкалы из-за него на рожон полезли? Не нравится мне их вспыльчивость и вечное недовольство. Наша станция их из задницы, простите за выражение, вытащила — одели, обули, от голода и холода спасли, работу дали, а они, сволочи неблагодарные, с кулаками на наших бросаются, милиционеров не слушаются, да еще и оружием размахивают. Место свое забыли, я так считаю.