Низость
Шрифт:
Вот чего я никак не выброшу из башки, так это то, откуда на хуй вся эта фигня взялась, а если более конкретно, какого хуя она происходит? На роже у нее нет ни следа злобы, вроде той, что мы наблюдали несколько недель назад. Ничего подобного. Совсем наоборот, если интересно знать. Есть, скорее, намек на ранимость. Грустная она. И может на первый взгляд это паранойя, но у меня возникает чувство, что я как-то понял, о чем она переживает. По-моему, ключ к какому-нибудь откровению лежит завернутым в фольгу на приборной доске. Надо прекратить гнать и нанести удар по ублюдкам. Лет сто мы с ней последний раз ели таблетку,
Только что натикало 6:45, и мы плотно застряли в самом пекле часа пик. Движение через Ранкорн-Бридж практически встало. А я раскорячился, неправильно свернув на Мб, и ни одна сука нас не пропускает. Слева от нас по обочине ползет мини-автобус. Старички куда-то, на ночь глядя, намылились. У всех рот как от лимона. Невезучие, что пиздец. Я пробую и мне удается привлечь внимание водителя, только он копается с боковым зеркалом. Ниибацца ненавижу застревать вот так вот в пробке. Реально бесит. Я бы лучше сделал крюк миль на пятнадцать, чем торчать в этой хуйне. Тяжко вздыхаю. Милли сочувственно косится на нас, потом отключает свет и забрасывает газету на заднее сиденье.
– Видел вон ту вон штуку? – вдруг говорит она и показывает на противоположную сторону моста.
– Какую?
– Вон ту? Гляди! Господи, что там за хуйня? Поворачиваю шею и щурюсь.
– Чего? В Мерси, ты имеешь в виду?
– Ага, несколько метров от левого берега.
– Ничего не вижу. Черное как ниибацца смола. Чего я, кстати, должен видеть?
– Вон то, – произносит она низким глуповатым шепотом.
Милли оголилась но пояс и показывает язык старичкам в автобусе. Тетка с выкрашенными синькой волосами и ртом, сложенным в идеальную О, зажимает рукой глаза своему мужу. Оба испугались до усрачки.
– ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ, Милли! Какого черты ты тут шутки шутишь? Ты ж их до инфаркта доведешь!
Она демонстративно обсасывает палец и приступает к массированию своего левого соска.
– Тут же везде камеры. Быстро оденься.
Я тянусь за газетой, хватаю ее с заднего сиденья и набрасываю ей на сиськи. Она отбрасывает ее, и мы немного боремся, пока я пытаюсь подобрать с пола ее джемпер. Локтем задеваю воздушку. Автобус проползает вперед.
Все вылупились на нас. Море из перепуганных рож и тычущих пальцев. И как будто этого недостаточно, она освобождается от ремня безопасности и совершает телом ряд маневров, в итоге которых ее груди плотно прижимаются к окну.
Я смотрю в другую сторону, повернув голову к правому плечу, так что чуть не выворачиваю шею, и морда упирается в подмышку. Пробка на нашем участке смешалась на несколько дюймов вперед. Я останавливаюсь посреди смертоубийственного бибиканья и жду, чтобы открылся следующий проезд. Ни одна сука нас не пропускает. У меня есть два варианта. Одинаково мучительные. Еще постоять, дождаться, пока окончательно проедет автобус и терпеть праведный гнев позади стоящих водил, либо продолжать двигаться вперед бок в бок с
– Шоу на хуй кончилось. Хорош придуриваться и надевай свой свитер. Либо я схожу на следующей остановке.
Она сидит как сидела, упрямая, реально довольная учиненным ею скандалом. Водила позади нас начинает показывать дикие дрочащие жесты со скоростью сто миль в час. У меня лопается терпение. Быстро. Из-за Милли, но еще больше из-за мудозвона сзади нас. Наконец приоткрывается пространство к следующему проезду, между фурой и красной «Корсой». Я проталкиваюсь и у тетки в «Корее» судорогой сводит лицо. Игнорирую ее. Реально рад, что грузовик впереди скрыл нас от посторонних глаз. Этих лиц, ё. Несчастных стареньких лиц.
К тому времени, как я очухиваюсь от перенесенного испытания, Милли успела натянуть свитер и вновь занялась перекатыванием воздуха за щеками.
– Ну и на хуй ты все это устроила?
Она пожимает плечами, фыркает и вдруг заявляет:
– Я улыбнулась той пожилой паре, а они на хуй не обратили на меня внимания.
– А вдруг они слепые как, Господи ты Боже мой!
– Тогда бы они ничего не увидели, разве не так?
Нам требуется время, чтоб врубиться в юмор ситуации, но едва мы переехали через мост и разогнались по спуску, который ведет к М56, я могу только смеяться над собой. Ниибацца рожа у той с синими патлами, ё!
Когда мы углубились в пригород, Милли устала резвиться, и я беру под свой контроль разговор, направляя его в более серьезное русло.
– Как твоя учеба и все такое? – спрашиваю, понимая, что лезу в запретную для обсуждения зону. Она реагирует очередным подростковым передергиванием плечами. Искоса смотрю на нее и пробую читать ее мысли по наклону ее головы и движению губ.
– Как твой маленький чердак переваривает напряги последнего года?
– Нормально вроде.
– Ты была ниибацца ненормальная, когда получала эти отличные оценки, понимаешь. Причину снижения числа этих волос, по-моему, следует искать в событиях той весны.
– Знаю, – улыбается она, – Но я была ненормальной, потому что я действительно хотела заработать те отметки. Хотела поступить в универ.
– А почему новизна ощущений притупилась? Она хмурится и качает головой.
– Ой, Джеми, брось занудствовать, не надо опять сворачивать на ту же дорогу.
Пытаюсь объехать тему, но ничего не могу с собой поделать.
– Я не, я не начинаю. Просто ниибацца идиотизм, Милли, бросать все, когда ты так близко к окончанию. Ты даже не понимаешь, как легко тебе это досталось, ты…
– Джеми, ты обещал не начинать, нет? Зачем ты пытаешься испортить нам вечер?
Теперь в ее голосе злость, и я жалею, что не удержал на замке свою болтливую пасть.
– Извиняй, дитенок.
Я пожимаю ей плечо – такое худенькое и хрупкое. Она вздыхает, кладет одну ногу на другую, потом ее убирает.
– Но ты даже близко не догоняешь, Джеми. Ты заехал немного немного-немного не туда. В смысле, мне бы не следовало оправдываться – не перед моим лучшим другом, но ты должен знать, что мне не следовало учиться на этом курсе. Чем бы я хотела заниматься … чем мне следовало заниматься…