Низость

Уолш Хелен

– А, ну ладно, придется мне ловить такси до Гранби-стрит, сама найду.

В результате у нас не остается выбора, кроме как волочь Сина в город, а его это не обрадует, но что надо сделает, и тогда она начнет уламывать нас сделать дорожку:

– Ой, пожалуйста, Джеми, всего одну малюсенькую? Она тебя починит.

И я уступаю, только чтоб она заткнулась, но что такое «всего одну», с ней тем более? Вот поэтому-то я и стараюсь как могу, не употреблять это дело в такие дни, а то ж следующее, что помнишь, это десять часов на следующее

утро, и мы сидим у Милли на кухне, несем полную хренотень, и стоит мне начать подрываться, она опять:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Всего еще одну. На посошок.

А потом времени три часа дня, я топаю до автобусной остановки, а то ж такси, про которое она клялась страшными клятвами, что вызвала, так и не материализовалось, а на душе у меня мертвым грузом висит, что в звуковой почте сотня сообщений от сердитой Энн Мэри, которой я испоганил день/выходные/жизнь, и я клянусь жизнью нашего маленького, что больше не притронусь к кокосу. Ни за что. Просто ниибацца чудо, что наш Билли еще живой.

Милли

Тощая официантка ведет нас к столику. У нее симпатичное личико и хорошая фигура, но руки и линия подбородка покрыты пушком каштанового оттенка. Настоящий друг ей бы об этом сообщил – это же уродство, иначе не скажешь. Плохо вот так вот выглядеть – особенно в подобном месте. Она сажает нас у окна, которое выходит прямо на Хоуп-стрит, кровоточащее сердце квартала красных фонарей. Предпринимаю неуклюжую попытку перенести нас за столик ближе к центру, но резкий тычок под ребро вынуждает меня к молчанию.

– Лучший вид в этом месте тут, – говорит Джеми, когда мы наконец-то уселись – Чем занимаешься?

Я сконфуженно пожимаю плечами, глядя в кажущуюся потускневшей черноту улицы, где расползаются включенные на всю мощность фонари, выдувающие облако волнения и страха в и без них перепуганную ночь. Искривленный силуэт, спотыкаясь, пробредает мимо окна, на секунду остановившись бросить взгляд на нас. Просто фигура без лица. Это может быть она. Это может быть кто угодно. Я отворачиваюсь к Джеми, который усиленно ест меня глазами, глотая ледяные остатки моего «Джека Дэниэлса». Я ставлю стакан на стол движением, более резким, чем рассчитывала, и взгляд Джеми мечется в разные стороны. Он выдавливает неуверенную улыбку парочке, чье внимание мы привлекли.

– Остынь, ради бога – сегодня пятница, – говорю я.

Он раскрывает рот в инстинктивном протесте, но материализуется официантка и вручает ему меню. Свое я кладу на стол, складываю руки и опускаю голову. Слова плывут передо мной, значит, глаза у меня пьянее, чем голова. Но не настолько еще пьяные, чтобы пропустить, как эта волосатая кисть пикирует вниз и подхватывает пустой стакан. Еле сдерживаюсь, чтобы не уцепиться за нее и не спросить, знает ли она об этом фундаментальном дефекте. И насколько легко лечение лазером уничтожит недостаток навсегда, и это преобразит ее из неебабельной симпатичной дамы в ебабельную

красавицу. Я помогу ей, так и быть. Я возьму ее за запястье, когда дважды осушу свой стакан. Возможно, я так и сделаю. Попозже.

От одной мысли о еде у меня сжимается в животике. Я пропускаю аперитив и выбираю просто идиотский сырный салат. Джеми заказывает два аперитива и стейк с жареной картошкой. Он застенчиво мучается с картой вин, потом останавливается на бутылке «Роppу Fume» – мое любимое. Для него это дороговато, но у меня не хватает духу сказать ему, что мне все равно, чего пить. С этого момента все на вкус одинаково. Заказываю еще один «Джек Дэниэлс». Шерстистая официантка семенит прочь, а Джеми одаривает меня неодобрительным взглядом. Мне хочется четвертый.

– И зачем это?

Он сует стакан с водой мне под нос, который я отпихиваю.

– Это, – говорит он сквозь поджатые губы.

Я закуриваю сигарету и делаю безнадежное лицо, типа измученное хорошими мужиками, которые женаты на базарных бабах.

– Э, хорош смотреть на нас от так от. Ты придумала идти сюда ужинать. А сама заказываешь себе тарелку кроличьей еды и виски, причем столько, что его хватит, чтоб толпу бомжей нажрать.

Я приподнимаю бровь – мое святое искусство поддразнивать Джеми, когда он пытается воздействовать на меня словами.

– Нажрать!

Я драматично закатываю глаза и шаловливо подмигиваю малолеточке, сидящей напротив вместе со своими родителями. Та опускает голову и неудобно ерзает на своем месте. Джеми теперь хмурится – или, может быть, он улыбается. Его лицо то вплывает в фокус, то выплывает из него. Я люблю его лицо. Оно смелое и элегическое. Оно видело историю. Когда он говорит, оно танцует.

– Уймись, Милли, дружок. А то твоими стараниями нас отсюда попрут

– Она на это напрашивается.

– Она маленькая. И она пришла с мамой и папой.

– Все равно напрашивается.

– Напомню тебе твои слова, когда у самой будет дочка и заметишь, что какая-то жирная старая извращенка жадно на нее вылупилась.

– Как-то не получается представить себя в роли матери. Старая жирная извращенка – пожалуй, мать – нет.

– Ооооййй, посмотрю! Энн Мэри, слово в слово, то же самое говорила! Не в смысле старой извращенки, обрати внимание. Просто у нее как бы не было материнских инстинктов и все такое. А теперь погляди на нее!

Ох, Господи! Неправильный ход, Джеми, дорогой. Как раз когда думаешь, что кого-то знаешь, человек такое отчебучит, что ты в шоке. Как он вообще мог так даже думать? Как он мог попробовать хоть отдаленно меня сопоставить с этой загорелой стервой?

– Тока посмотри на нее, дитенок! Не в состоянии даже пройти мимо колясочки и не поднять рев, еще какой!

Его лицо сосредотачивается, на нем одна сплошная любовь. Мне делается нехорошо.

– Да, но у нас с Энн Мэри ничего общего. Нас разделяют целые миры.