No Name
Шрифт:
– И машину, и танк...
– ответил я.
– Мой курьер вчера погиб...
– грустно покачал головой генерал, хороший был парень. Будешь вместо него... Согласен?!
– А что... все будет по-старому... и мне ничего не будет... за вчерашний...
– в моей голове никак не соединялись воедино день вчерашний с днем сегодняшним и то, о чем говорили генерал и Айвен казалось бредом сумасшедшего.
– Забудь о том, что было вчера!
– настоятельно посоветовал генерал. Раз тебя не убили, значит, ты не виноват ни в чем! Сегодня - новый день. Представь, что ты только что приехал
Я представил себе эту картину и кивнул генералу.
– Теперь я тебя спрашиваю: ты согласен остаться?
– продолжил он.
– Да, - сказал я.
– Вот и хорошо, - облегченно выдохнул генерал.
– А где я буду жить?
– Пока там же, в гостинице, но без меня, - ответил Айвен.
– Чаю выпьешь?
– Да.
– А о ребятах мы не забудем!
– задумчиво склонив голову на бок, сказал Казмо.
– Это были настоящие герои и они умерли за правое дело... Это судьба...
– А в городе все будет так, как и прежде?
– снова спросил я, все еще не веря, что это возможно.
– Да. Сам увидишь, - генерал допил молоко и встал из-за стола.
– А где Феликс?!
– спросил я, внезапно обратив внимание на его отсутствие. Все-таки было необычно видеть генерала, который сам себя обслуживает за едой.
– Спит, - сказал Казмо.
– Он до трех часов ночи на яхте катался. Теперь отдыхает. Да садись ты за стол, тебе же не приказывали стоять!
Я нашел глазами табуретку в правом углу кухни и, поставив ее к столу, присел.
Чай пили молча. Из таких же глиняных кружек. Грязный фарфор грудился в центре столика.
Каждый смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Может и генерал, и Айвен только сейчас понимали свою вину?! Я-то все время ее чувствовал, но после этого разговора казалось мне, что их вина больше моей.
Чай не был очень горячим, но мы так долго пили его, и такими маленькими глоточками, словно боялись обжечь горло.
Прошло, наверно, полчаса перед тем, как мы встали из-за стола.
– В одиннадцать тебе надо быть в гараже, - твердо, по-командирски сказал мне Казмо.
– Примешь джип, посмотришь: все ли в порядке с мотором. Знаешь, где гараж?
Я отрицательно мотнул головой.
– Как теперь эта улица называется?
– генерал обернулся к Айвену.
– Вацлава Вишневского, - ответил новый инспектор по правилам поведения.
– Улица Вацлава?!
– переспросил я.
– Да, - подтвердил Айвен.
– Ночью, когда заседал штаб победителей, они хотели переименовать все улицы города только в память о своих погибших... Мы с генералом заявили, что Вацлав погиб, пытаясь остановить революцию, и одну улицу отвоевали.
– Правда, паршивая улица...
– недовольно буркнул генерал. Короткая...
– Да, - вздохнул Айвен.
– Там только три дома и гараж. Но зато ее очень легко найти - как раз напротив кафе, где мы завтракаем...
– Разрешите идти?!
– спросил я у генерала, понимая, что отныне я его подчиненный.
– Иди!
– сказал генерал.
Я развернулся и пошел к двери.
– Стой!
– скомандовал за моей спиной Казмо.
Я остановился.
– Если
– Теперь в городе будет постоянно находится патрульная рота... Сейчас это американцы. Хорошие ребята. Теперь можешь идти.
Я спустился по деревянной лестнице. Вышел из дома. Перешел через мостик.
И, не оглядываясь, шел дальше, в город, который еще вчера утром я так любил.
Тропинка вливалась в "неаккуратную" аллею. Аллея впадала в низкорослую улицу. А улица стремилась к морю.
Было еще довольно рано. Что-то около восьми утра.
Я без труда нашел улицу Вацлава, прошел ее за полторы минуты. Вернулся и заглянул в кафе.
Морально я уже был полностью готов к овсянке и жидкому чаю, но, к моему удивлению, мне подали "дореволюционный" завтрак.
Рыбные палочки с французской горчицей, апельсиновый сок, тост с красным чеддером и хороший крепкий кофе.
За соседним столиком кушали два парня, одетые в спортивные костюмы. Их лица были мне не знакомы. Оба ели жадно, не пользуясь ножом. Они разламывали рыбные палочки вилками и, окунув в горчицу, отправляли их в рот. И глотали, даже как следует не прожевав.
Это был их первый завтрак в городе мира.
Я это очень легко определил: по апельсиновому соку. Они выпили его за минуту и теперь давились рыбными палочками, стесняясь, или не зная, что они имеют право попросить еще сока. А официантка, пребывавшая в лирической задумчивости, не замечала, что их стаканы пусты.
У одного из парней на правой руке было только два пальца: указательный и большой.
Поев, я вышел на улицу.
Город уже нагревался лучами утреннего солнца.
Город был чист и опрятен, и свеж, как только что испеченный торт. Даже деревья казались тщательно причесанными и подстриженными.
Город оставался таким же, каким он был позавчера, и, наверно, десять и двадцать лет назад.
Это моя жизнь снова изменилась. Снова полетел я под откос, неполные двадцать дней побыв свободным человеком. Утешало меня лишь то, что мои новые обязанности исключали участие в боевых действиях.
Но все равно, был я кажется еще не готов, если не сказать - совсем не готов, к исполнению новых обязанностей. И мое безропотное "да", сказанное генералу, являлось всего лишь обратным отражением моего внутреннего "нет". Я просто пребывал в том странном состоянии, когда смерть, по-дружески пожав мне руку, вдруг исчезла, отложив наше с ней свидание на более позднее время. Она словно испугалась кого-то, и теперь я чувствовал себя в долгу перед этим инкогнито. Я хотел благодарить, но не знал кого. И хотя здравый смысл подсказывал, что над всеми нами висит дамоклов меч случая, и что жив я остался совершенно случайно, мне в это не очень-то верилось. С одной стороны я сам сделал все, чтобы выжить: бросил винтовку, крадучись пробирался городскими тропинками, прятался в погребе. Но это было вчера. А сколько сотен дней я отстреливался, наступал и отступал, не зная, за что и с кем воюют люди, поставившие меня в строй. И каждый раз пули не трогали меня. Они проносились мимо и падали на землю наступавшие со мной, а я оставался.