Но пасаран

Ольшевский Рудольф

– - Кудрявого чудака с большим носом.

– - Так они кладбище перепутали. Им не сюдой, а на еврейское.

– - Ни, вин нэ маланэць. Коло нього люды розмовляют иньшою мовою.

– - Якою?

– - Закордонною.

– - Шо? Так в Одессе по новой интервенция?

Кладбищенская попрошайка, будто услышала голос с того света.

– - Кого привезли? Русского или еврея?
– - уточнила она.

– - Испанца, -- ответила ей пароходская официантка.

– - Что вы говорите?
– - удивилась попрошайка.
– - И где же

вы его взяли?

Рядом с холмом свежей земли положили гроб, а сбоку -- красный столбик со звездой и молодой фотографией капитана. Юноша, когда снимался, не думал, что эта фотография появится над его могилой. Неподалеку на подушечке тускнели два темно-бордовых ордена Боевого Красного Знамени. За каждый испанский рейс по ордену. По сравнению с пылающими на груди наградами руководителей пароходства, они казались горсткой остывших углей. При обыске их так и не нашли -- Муся умела прятать товар, когда надо было. Долгое время она дула на эти угольки, чтобы они не потухли, и ордена тлели в ее тайниках, а вот теперь разгорелись на багровой подушечке, превратившись в два запекшихся кровавых сгустка.

Двое никому не известных одинаково одетых мужика молча сопровождали нас с самого начала. Сперва они побаивались Муси и то и дело с опаской поглядывали на нее. Здесь же, на кладбище, они успокоились и даже отошли в сторону перекурить "Беломор". Но расслабились службисты не во время. Когда затихла музыка, и трубачи стали выбивать слюну из мундштуков, Муся выпрямилась, отвела назад плечо и в наступившей тишине внятно сказала:

– - Холера на твою рябую голову! Чтоб ты перевернулся в гробу, усатый гавнокомандующий!

Двое, как по команде, выбросили "беломорины" и сердито замахали оркестру. Трубачи сбивчиво заиграли веселый марш.

А через несколько месяцев из двуспального мавзолея ночью воровато вынесли того, кого прокляла эта женщина, и закопали под забором, главным забором державы -- под Кремлевской стеной.

Сколько пространств осталось за кормой этого маленького теплохода -"Тарагона". Сейчас мне кажется, будто он переплывал из одной эпохи в другую. Я бы не удивился, если бы узнал, что на нем плавал Колумб или даже Одиссей.

Ведь говорят же, что каждый из нас прожил много жизней за те тысячелетия, которые просуществовало человечество. И капитан из Испании, ставший впоследствии сибирским зеком, возможно, был когда-то мадридским евреем, открывшим Америку. Ему проще было стать в прошлом Колумбом, чем в будущем уголовником. Будь он когда-то Одиссеем, стало бы понятно, что не случайно в его последней судьбе плескалось море и появилась одесситка Муся. А что вы думаете, вполне возможно. В нашем городе все может быть.

Хотелось бы знать, а чьи имена стоят по ту сторону жизни за моей судьбой? Эй, откликнетесь, строители государства Урарту, иудейские пастухи, римские солдаты из тринадцатой когорты!

Будем знакомы.

В море, и правда, не видно, какое тысячелетие за

кормой.

А разве на земле видно? Какой век был, когда отсидев в Сибири двадцать лет, вернулся в Одессу капитан Хосе? Наверное другой, не тот, когда меня увозил от фашистов маленький пароходик "Львов".

Рядом с мамой устроилась на палубе толстуха, которой папа при посадке помог вписаться в габариты трапа. Она расплылась на палубе, как медуза на берегу, и сразу же стала спрашивать:

– - И куда вы теперь отправляетесь?

– - Я знаю?
– - развела руками мама.-- В Сибирь. Там живет жена брата. Так мы поедем к ней.

– - О чем вы говорите? В Сибирь. Там сто градусов. А в Ташкенте у вас нет жены брата?

– - Вы, наверное, думаете, что моя мамаша -- мать-героиня?

Женщина залезла в карман и протянула нам с сестрой по конфете.

– - Я таки знала, что на пароходе будут дети.

Она тарахтела до самой ночи и замолкла только тогда, когда взошла луна. Море стало светлым, и это было опасно, так как в любую минуту нас могли увидеть немецкие летчики.

Я задремал, но неожиданная суматоха тут же разбудила меня.

– - А ну-ка поднимайся! Пошли к капитану! Живо!

Оказывается это относилось к маме.

– - Ша, что вы шумите. У нее дети. Она мать детей.
– - Вступилась за нас соседка.

– - Мать-перемать!
– - взялся за кобуру военный.

В каюте с плотно зашторенным окном было так накурено, будто там висела дымовая завеса. Молодой военный играл в шахматы с капитаном.

– - Товарищ лейтенант, у нас снова ЧП. Вот привел немецкую шпионку.
– Вытянулся перед старшим по чину наш провожатый.

Лейтенант неохотно оторвался от доски.

– - Шпионку говоришь, Сидоров? У, да их тут целых три. Еще два шпиончика.
– - Улыбнулся он капитану.

– - Вы не имеете права, я -- жена красного командира.
– - Гордо вскинула голову моя маленькая мама.

– - Слышишь, Сидоров, а ты говоришь -- шпионка.
– - Передвинул лейтенант вперед фигуру.

– - Так точно, товарищ лейтенант, подавала сигналы зеркальцем вражеской авиации.

Лейтенант поднялся и подошел к нам. Роста он оказался высоченного. Наклонившись, военный взял из рук мамы сумку и щелкнул ее замком -- двумя блестящими металлическими шариками. Даже при тусклом свете лампочки они весело сверкнули.

– - Диверсия, да, Сидоров?
– - лейтенант устало посмотрел на своего подчиненного. Видимо, тот ему изрядно надоел.
– - Вот что, размести-ка диверсантов в каюте тридцать два. Она свободна.

– - Есть, товарищ лейтенант!

– - Спасибо, молодой человек, -- сказала мама, -- мой муж тоже лейтенант. Он остался воевать в Одессе.

– - Сидоров, -- остановил нас великан, когда мы уже были в дверях, -- и консервы возьми в моем рюкзаке, булку хлеба и консервы. Накорми шпионов.

– - Ой, что вы молодой человек, мы и так вам уже благодарны.