Ночь каллиграфов
Шрифт:
Таким образом Всевышний обыкновенно сообщает каллиграфам о предстоящей кончине кого-то из близких, но кого именно, следовало догадаться самостоятельно. Каламы никогда не ошибаются, иногда они просто отказываются отвечать на вопросы.
Смерть моего отца была подобна его жизни. Болезнь на несколько месяцев приковала его к постели. Богатый купец, привыкший всех держать в повиновении, он долго боролся за жизнь, но, смирившись с неизбежным, принял смерть с послушанием школьника.
Он придвинул кровать поближе к двери и принялся ждать Израила, ангела смерти. Отец ждал его каждую ночь, расширенными зрачками вглядываясь в темноту, держа наготове длинное ружье, унаследованное от прадеда, бывшего янычара
Говорил он тихо. Его беспокоило то, как складывается моя жизнь. Отец считал, что у меня странная профессия, к которой невозможно относиться всерьез, и печальный брак, существующий только на бумаге. Я уже пять месяцев не видела Сери и совершенно по нему не скучала. «Так дальше продолжаться не может, – сказал отец. – Обещай мне, что ты изменишь эту ситуацию. Недим не должен страдать из-за незрелости своих родителей. И что за работу ты себе выбрала? Что это за занятие такое – писать на запрещенном языке, взывая к Богу, которого выставили за дверь?»
Я видела, как темнеет лицо отца, и думала, примет ли его Всевышний или он уже настолько далек от этой, ныне светской, страны, что больше не встречает усопших.
На этой тоскливой ноте наш разговор с отцом завершился. Он предпочел бы умереть в Алепе, у своей сестры-старухи, но не успел об этом позаботиться.
Я покидала его комнату под мерный звук четок – перебирая их, отец перечислял все девяносто девять имен Аллаха. Бог призвал его к себе на сотом, существующем только в раю.
На похоронах собралось человек тридцать. Стоя вокруг гроба, мы желали моему отцу вечного сна. Пришли богатые торговцы зерном с Балкан и из Македонии, соседи, несколько друзей. Сери тоже приехал поддержать меня и повидаться с сыном, которого не видел уже пять месяцев. Траур по отцу облегчил нашу встречу, и мы решили развестись по обоюдному согласию. К моему великому удивлению, Сери сообщил, что за этим он и приехал в Стамбул. Он надеялся обрести счастье со второй попытки, вступив в брак с юной анатолийской девушкой, мечтавшей о замужестве. Он пообещал сыну, что еще навестит его, когда приедет в Стамбул за оставшимся оборудованием.
Почитаемый дантист из Коньи никогда не встречал на своем пути заплутавших дервишей и не слышал их бесконечных молитв.
Мы уже уходили с кладбища, когда к нам подошел загадочный человек, который, казалось, не был знаком ни с кем из собравшихся. Он был слишком подавлен, чтобы выговорить слова соболезнования, и ограничился тем, что прошептал свое имя. С моим отцом он познакомился в Албании. Они любили обсуждать политические проблемы. Сторонники короля Зога, оба опасались колонизаторских амбиций Италии. Последнее время им нечасто удавалось поговорить: непрекращающиеся головные боли отрезали моего отца от остального мира. Мехмет Фехреддин, рожденный в Тиране, и речью, и манерой одеваться напоминал дипломата из Европы. Приближенный короля Зога, он изо всех сил старался походить на политического советника, причастного к государственным тайнам. Многочисленные поездки в Европу, особенно во Францию, позволили ему завести полезные знакомства на высшем уровне, и он при случае любил не без изящества об этом упомянуть. Его пространные рассуждения и глубокие умозаключения воспринимались собеседниками восторженно.
Смерть моего отца лишила Мехмета одного из преданных поклонников его талантов, и теперь он, словно в утешение, стремился завоевать расположение всей нашей семьи, оставшейся без мужского покровительства. Заезжая в город, он всякий раз подолгу гостил у нас и неизменно отказывался от приглашения на ужин, но в итоге все же уступал нашему горячему натиску. Мехмет стал навещать нас так часто, что мы даже предоставили ему комнату, которая вскоре вся пропахла европейским одеколоном. Просыпался
Весной 1939 года он прожил у нас больше месяца. Италия вторглась в Албанию и полностью ее подчинила, король Зог со своей семьей бежал в Грецию. Мехмет Фехреддин укрылся в нашем доме от войны и лишений.
Впрочем, из политического изгнанника он вскоре превратился в моего тайного любовника: наши комнаты располагались по соседству, и по ночам их смежность оказывалась как нельзя кстати. Мехмет тщательно соблюдал все меры предосторожности вплоть до того дня, когда я получила официальный развод. Желая поскорее жениться и обрести турецкое гражданство, он дал взятку в муниципалитете Бейлербея, и наши отношения были узаконены в кратчайшие сроки. Ататюрк неодобрительно поглядывал на нас со своего портрета, свидетелем со стороны Мехмета был наш сосед, а моей свидетельницей была младшая сестренка Хатем.
Мой новый муж питал пристрастие к знаменательным датам. Он впервые признался мне в любви в день смерти Ататюрка, 10 ноября 1938 года, а наш сын, Ахмет Нуррулах, был зачат 3 сентября 1939 года, в день, когда Англия и Франция объявили войну Германии. И хотя все его политические амбиции разлетелись в пух и прах, Мехмет любил устанавливать такие вот символические связи между собственной жизнью и историей, и особенно его радовала дата собственного рождения – 3 апреля 1905 года, день, когда к Земле приблизилась комета.
Наша страна стала для него гостеприимным убежищем. На протяжении всей войны Турция сохраняла строгий нейтралитет, не вмешивалась в конфликты и не ведала потерь, пока 27 декабря 1939 года ее не постигло землетрясение. Подземные толчки силой восемь баллов по шкале Рихтера погубили тридцать тысяч человек и повергли всю страну в смятение. По своей разрушительной мощи землетрясение было подобно вражеской бомбардировке. Наказание, настигшее нас из глубины земли и пришедшееся на мою вторую беременность, повлияло на судьбу моего второго сына. Скитаясь из страны в страну, Hyp нигде не находил пристанища. Символично, что Франция, единственная страна, где он был счастлив, в день его рождения, 14 июня 1940 года, подверглась массированному авиаудару. Триста немецких самолетов бомбили страну и добились ее порабощения: гитлеровская армия вошла в Париж.
Враг был у наших границ. 6 апреля 1941 года Германия атаковала Югославию и Грецию. Немецкие бомбардировщики не рискнули двинуться дальше, но звуки войны до нас доносились.
Несмотря на наш нейтралитет, турецкой экономике был нанесен значительный ущерб. За этим последовало укрепление власти, и ислам вновь начал играть заметную роль в политической жизни страны. Ни для кого не секрет, что влияние религий усиливается во времена войн. По всему миру бушевал пожар, до нас доходила информация об ужасах кровавой бойни и геноциде. Религия стала нашим единственным прибежищем.
27 Рамадана, в ночь, когда судьба каждого решается на небесах, страна вновь обратилась к Богу, умоляя его вернуться. Мужчины достали молитвенные коврики, женщины принялись повторять бисмилла. Радиопередачи религиозного содержания призывали граждан молиться и совершать паломничества в Мекку. Ремесленники и бродячие торговцы вновь заполонили улицы, и повсюду было слышно, как стучат копытами их ослики. Религиозные школы снова распахнули тяжелые деревянные ставни. Жаркие молитвы зазвучали в домах и на улицах, хотя в умах еще были свежи воспоминания о светском правлении Ататюрка.