Ночь в Кэмп Дэвиде
Шрифт:
Маквейгу давно уже надоела эта игра, в которой он не видел никакой подходящей для себя роли. Ему хотелось скорее добраться до постели.
Но президент Холленбах был дотошный человек, увести его от разговора было невозможно.
— Что вы скажете о Хэмпстэде? — спросил он.
— Против него говорит сама фамилия, — ответил сенатор. — Холленбах и Хэмпстэд. Звучит как старинная адвокатская контора, давно растерявшая всех клиентов.
Холленбах усмехнулся, но сенатор видел, что ему совсем не весело. Марк не любил шуток и сам в частных разговорах очень редко вставлял шутливые замечания, хотя на публичных выступлениях так и сыпал отличными остротами. Как бы почувствовав
— Итак, мы перебрали всех, — сказал наконец Холленбах и улыбнулся. — Всех, кроме одного…
— Кого же ещё? — На эти слова президента Маквейг отозвался почти автоматически.
— Вас, Маквейг!..
— Меня??? — Маквейг вдруг стремительно выпрямился, покинув уютную ямку в спинке дивана.
— Да, вас, а почему бы, собственно, нет? Раз уж мы обсуждаем такое генеалогическое древо, как наш Сенат, то почему бы не взглянуть на ветвь младшего сенатора из Айовы?
Правда, почему бы и нет, напряжённо соображал Маквейг. Сонливость его теперь как рукой сняло, и мозг лихорадочно заработал. Ведь фигурировало же его имя в одной из газет, которая, вдохновившись постигшей О’Мэлли неприятностью, тут же откликнулась соответствующей статьёй! Репортёр даже упомянул о достоинствах молодого сенатора. Правда, писавший был его хороший приятель, Крейг Спенс, но достоинства — это всё-таки достоинства! Молодой, умный, красивый. Жизнерадостная жена и здоровый ребёнок. О его недостатках Спенс, конечно, не упомянул: чересчур легкомыслен, слишком склонен выбирать в жизни лёгкие пути, чересчур оптимистичен. И потом эта его связь с Ритой — впрочем, об этом никто не знал, да и с Ритой всё, можно считать, покончено.
— Я знаю, Джим, что вы ленивы, — прервал президент приятные размышления Маквейга о собственных достоинствах и недостатках. — И потом вы слишком быстро взлетели наверх, чтобы это могло пойти вам на пользу. И всё-таки безжалостный эксплуататор Холленбах согнал бы с вас жирок! В общем, мне кажется, вас тоже надо иметь в виду.
— Вы это серьёзно, мистер президент?
Холленбах снова встал с дивана, подошёл к каминной полке и оперся на неё локтем поблизости от часов. Джим взглянул на них, и ему почудилось, что стрелки показывают уже без пяти минут четыре, но из-за странного освещения в комнате он не был в этом уверен. Президент задумчиво смотрел на него сверху вниз оценивающим взглядом, словно на предмет меблировки.
— Серьёзно я об этом ещё не думал, — ответил он. — В вопросах политики вы человек с огоньком, но ведь вы же сами знаете, что ленивы…
— Вам это, возможно, и кажется ленью. Но я просто во многом очень медлителен. Я, как бы вам это сказать, двигаюсь всегда скачками.
— Не то, что я — всегда несусь на всех парах, да? — усмехнулся Холленбах.
Маквейг постарался поддержать этот лёгкий тон:
— Вы, мистер президент, не в счёт. Такой энергии, как у вас, ни от кого нельзя требовать.
— Да, пожалуй, вы и правы. Ладно, Джим, шутки в сторону, на этот раз я
Щёки президента покрыл яркий лихорадочный румянец. По необъяснимому закону неожиданного смещения времён и событий Маквейгу вдруг вспомнились далёкие дни его солдатской службы во Вьетнаме, походная перевязочная палатка и помешавшийся, дико жестикулирующий капрал, но видение исчезло так же стремительно, как и возникло, и Джим несказанно удивился, почему это он вдруг вспомнил об этом.
Холленбах между тем успокоился и улыбнулся Маквейгу:
— Что ж, пожалуй, хватит на сегодня. Уже пятый час, и пора на покой. О’Мэлли подождёт до среды. Послушайте, Джим, я уже отдал распоряжение, чтобы вам приготовили постель в коттедже для гостей. Утром вам спешить некуда, так что можете поспать подольше.
Но Маквейга вдруг охватило нестерпимое желание уехать во что бы то ни стало.
— Нет, я лучше поеду домой, мистер президент, если вы, конечно, не возражаете. Так что если вы дадите мне Лютера Смита, чтобы он…
— Понимаю, Джим, — сказал президент и положил ему руку на локоть. — Я лично думаю, что катить сейчас в Вашингтон бессмысленно, но ничего не поделаешь, хороших сенаторов заполучить теперь так трудно, что приходится их задабривать.
— Да нет, просто после такой необычной ночи мне сейчас всего нужнее моя собственная постель.
Холленбах молча кивнул и прошёл к телефону. Джим услышал, как он снял трубку и сказал:
— Вставайте, Смит. У нас тут есть один сумасшедший, который настаивает, чтобы его немедленно отвезли в Вашингтон.
Ещё несколько минут президент поболтал с Маквейгом о его семье и о своём собственном сыне — Марке-младшем — старшекурснике Йельского университета. Мальчишка, по словам президента, смышлёный, беда только, что все студенты в последнем семестре всегда немного распускаются. Ну, ничего, скоро он с ним увидится и хорошенько на него поднажмёт.
Наконец послышался скрип автомобильных шин по твёрдому, утрамбованному снегу. Холленбах распахнул перед сенатором дверь:
— Очень рад, что вы согласились ко мне приехать, Джим. Думаю, что скоро нам придётся встретиться вновь.
— Спокойной ночи, мистер президент. Нечего и говорить, как я вам благодарен.
Дверь коттеджа оставалась открытой, и, обернувшись, Маквейг взглянул в последний раз на тёмную комнату, которую пересекали широкие мрачные тени. В это мгновение бледный лунный луч озарил большое окно, и сенатор увидел силуэт Марка Холленбаха. Президент стоял в дверях, плотно прижав к косяку костяшки пальцев обеих рук.
ГЛАВА 2. ДЖОРДЖТАУН
Приспущенные венецианские шторы пропускали в комнату только узкие полосы света. Джим лежал, распластавшись на животе и обхватив руками подушку. Пошатываясь, он вылез из постели, подошёл к окну и поднял шторы. День угасал, солнце клонилось к западу. Господи, неужели он проспал весь день? Наверное, уже не меньше четырёх. На позолоченном туалетном кресле Марты бесформенной грудой лежали его серые брюки и фланелевая рубашка. И тут он вдруг вспомнил. Он снова повалился на кровать и уставился в потолок.