Ночь
Шрифт:
А в Ленинграде сейчас уже далеко за полночь, и никто: ни мать, ни братишка, ни Нелька с пятого этажа, письмо от которой похрустывает в кармане шинели — никто даже не подозревает о том, что происходит в Германии и чем занят в эту ночь лейтенант Саша Репняков. Это поднимало его в собственных глазах и изумляло.
Пропустив мимо себя последнего солдата, лейтенант вышел вслед за ним на улицу.
Солдаты забирались в кузов грузовика, лязгало оружие.
Капитан Орловский стоял на подножке машины, молча следил за погрузкой. Потом хлопнула дверца, машина газанула раз-другой и покатила в темноту, вспарывая ее лучами фар. Через
— Ну что там? — спросил майор-танкист.
— Ничего, — пожал плечами Репняков и добавил: — Где-то стреляли.
— Шмайсер? — не отставал танкист.
— Да нет, вроде пэпэша, — неуверенно ответил Репняков.
— Делать им нечего, — проворчал майор и снова завозился у себя в кармане.
— Что вы имеете в виду? — спросил из своего угла особист.
— То и имею, что имею, а что имею, так это не про вашу честь, — и он, запрокинув голову, хлебнул из своей фляжки.
— А я и не напрашиваюсь к вам в собутыльники, — с отработанной презрительной интонацией в голосе отрезал особист, видно, привыкший к тому, что армейские всегда топорщатся, когда он попадает в их среду. Но и он не промах. К тому же за ним сила, а за этими петухами ничего — один только гонор. Распустились за войну, считают, что им все теперь нипочем.
— А с каких это пор младшие по званию стали лезть со своими умствованиями к старшим? Или в вашей конторе другие порядки?
Стул пару раз скрипнул под старшим лейтенантом. Ответил он не сразу, и голос его несколько помягчал:
— Порядки везде одинаковые.
— Не похоже… Вы, кстати, на каких фронтах воевали?
— На разных, — буркнул особист.
— Оно и видно. Война давно кончилась, а вы все воюете. И ладно бы с врагами, а то все больше со своими. Не хватит ли?
— Не понял, — вскинулся особист.
— Тут уж я вам ничем помочь не могу, — и майор сдвинул фуражку на нос, давая этим понять, что он не намерен больше вести пустые разговоры.
Лейтенант Репняков во время этой перепалки переводил глаза с одного офицера на другого и был целиком на стороне майора. Он еще днем, когда только прибыл сюда со своими механиками и мотористами, вооруженными карабинами, которыми пехота не пользуется уже лет двадцать, обратил внимание, что старший лейтенант с общевойсковыми погонами и петлицами ведет себя так, словно он здесь начальник и все должны подчиняться ему одному. Офицеры делали вид, что не замечают его притязаний, и только майор-танкист, послушав-послушав, грубо оборвал старшего лейтенанта:
— Да заткнитесь вы, старшой! — И с этих пор между ними будто пробежала черная кошка, они словно следили все время друг за другом, и началось это, казалось, не здесь, не сегодня, а давным-давно, хотя встретились они впервые.
Лейтенанту Репнякову было неприятно все это видеть и слышать. Это не вязалось с его представлением об офицерской этике. К тому же у них в авиации, — а он очень гордился тем, что принадлежит к этому роду войск, — отношения проще и уважительнее. Даже "батя" — командир полка фронтовых штурмовиков Ил-10, ничем особо среди остальных офицеров не выделяется.
А здесь, в комендатуре, все как-то натянуто, каждый отгородился от каждого, словно это не офицеры одной армии, а чуть ли ни враги, случайно оказавшиеся вместе по недоразумению. И лейтенант это почувствовал с первых же минут. А ему хотелось знать, кто как относится к происходящему, и он было открыл рот, но пехотный капитан положил ему руку на плечо и сказал негромко, кивнув в сторону старшего лейтенанта:
— Этот старлей — из особого отдела. Так что имей в виду. — И отошел в сторону со скучающим лицом, будто ничего такого и не говорил.
Вернувшись в комнату, лейтенант Репняков сел сначала на свой стул с высокой резной спинкой, но на глаза ему попалось кресло, в котором полчаса назад сидел капитан Орловский, и он, помедлив, пересел в него. Кресло оказалось удобным, мягким, оно словно обняло тело лейтенанта со всех сторон. Репняков ослабил ремень, передернул кобуру на живот, расстегнул несколько пуговиц на шинели и не заметил, как задремал.
Его разбудили громкие голоса.
Посреди комнаты стоял невысокий худой мужчина лет пятидесяти, одетый в цивильное, мял в руках кожаную шапку с длинным козырьком и наушниками. Рядом с ним комендант района.
— Переводчика я послал с группой, — говорил седой подполковник. — Может, из вас кто знает немецкий? А то он лопочет что-то про Эриха Коха и фрау Кох. Чертовщина какая-то, ей-богу. Коха этого еще году в сорок четвертом, если мне не изменяет память, партизаны прихлопнули. А фрау его… Дело, может, и не спешное, но как говорится…
— Коха не прихлопнули, — перебил подполковника особист. — Он у поляков в тюрьме сидит.
— Может быть, может быть, — поспешно согласился комендант. — Дело, в конце концов, как я понял, не в Кохе, а в его фрау…
— Ja, ja! — закивал плешивой головой немец. — Так есть, так есть! Frau Koch! Frau Koch! — И еще он что-то говорил, прижимая шапку к груди и топчась на месте, и лейтенант Репняков пожалел, что учил в школе и училище английский, а не немецкий, хотя и английский он знал так, что будь на месте этого немца англичанин, они бы все равно друг друга не поняли.
И тут майор-танкист что-то спросил у немца на его языке. Немец шагнул к майору, обрадованно залопотал, все время показывая рукой на окно.
— Ну что он? — спросил у майора подполковник.
Майор предостерегающе поднял палец, продолжая слушать немца. Иногда кивал головой в знак того, что все понимает. Потом опустил руку, заговорил, обращаясь к подполковнику:
— В общем, такое дело. Где-то тут недалеко, если верить этому фрицу, живет жена бывшего гауляйтера Коха… Фрица этого, кстати, зовут Фриц Эберман. Так вот, эта самая Эльза Кох собирается куда-то ехать. А он, Эберман, живет напротив. Вот он и пришел предупредить, что она не спроста куда-то едет, что, может, ее ждут где-то. Короче говоря, не мешает это проверить. Может, она имеет отношение к этой кутерьме. Может, она нужна им как символ. Черт его знает! Я, признаться, немецкий знаю с пятого на десятое, так что не до тонкостей.