Ночное лицо
Шрифт:
Он услышал шум и резко обернулся, держа руку на пистолете. На лунный свет вышла Эльфави.
— О-о, — глуповато произнес он, — не спится, миледи?
Она усмехнулась.
— Нет. Крепко я сплю лишь в своей постели в Инстаре. — Она шагнула ближе, — Я проснулась час или два назад, но не хотелось даже шевелиться. День по крайней мере! Потом увидела тебя и… — Голос ее замолк. Ворон сдерживал биение сердца. Это плохо у него получалось.
— Кто-то должен стоять на страже, — сказал он, — почему не я.
— Нет необходимости, даль-друг. Здесь нет опасности.
— А дикие
— Их отгоняют роботы. Другие роботы следят за землей. Она показала на небольшую колесную машину, пропалывающую розовую клумбу тонкими усиками.
Ворон широко улыбнулся.
— Ах, но кто же следит за роботами?
— Глупый! Конечно, автомат. Каждые пять лет — местных лет, я имею в виду, так что это примерно раз в поколение — наши инженеры проводят в середине зимы церемонию, где они осматривают аппаратуру и подают питание.
— Понятно. И кроме этого никто никогда не приходит сюда за исключением, э-э Бейля?
Она кивнула.
— Нет причин. Посмотрим тут? Может от ходьбы у меня исчезнут судороги.
Она сделала предложение без тени трепета или благоговения, словно предлагала показать ему обычную местную достопримечательность.
Они бесшумно ступали по мху, и его мягкость и пружинистость, казалось, снимали всю усталость. Здесь, под суровой массой Колумкилла, здания казались волшебными; но подойдя к дверному проему, Ворон увидел, что их стены были крепки и массивны, как и остальные строения Гвидиона. Внутри свет исходил из флюоров, скрытых на высоком потолке. «Возможно солнечные батареи», — подумал Ворон. Освещение было тусклым, да и смотреть было почти нечего: элегантная передняя, сводчатые проходы и коридоры.
— Нам нельзя заходить очень далеко, — сказала девушка, — а то мы можем заблудиться и долго бродить здесь, пока не найдем выход. Смотри.
Она показывала вглубь дома, в направлении места, от которого расходились пять других проходов.
— Это всего лишь край лабиринта.
Ворон потрогал стену. Она была податливой под его пальцами, тот же эластичный серый материал, которым был покрыт и пол.
— Что это? — спросил он. — Какой-нибудь синтетический эластомер? Он проходит по всему интерьеру?
— Да, — ответила Эльфави. Тон ее стал равнодушным. — Да здесь нет ничего. Давай поднимемся на одну из башен, тогда можно увидеть всю структуру.
— Одну минуту, если позволишь.
Ворон открыл одну из дверей ближайшего коридора. Она была стальной, как обычно, хотя покрыта мягким пластиком и имела внутренний засов. Комната за дверью проветривалась через прорезь-окно. Унитаз и водопроводный кран были единственной обстановкой, однако один угол был заполнен кучей набитых мешков.
— Что в них? — спросил он.
— Продукты, запечатанные в пластиковые мешки, — ответила Эльфави. — Искусственные продукты, которые хранятся бесконечно. Боюсь, вы будете не в восторге, когда нам надо будет жить на них, но сюда входит все необходимое для питания.
— Похоже во время Бейля вы живете как аскеты, — сказал Ворон, искоса наблюдая за ней.
— Это не время для заботы о материальных нуждах. Вместо этого хватаешь пакет, разрываешь ногтями, когда голоден, пьешь
— Понятно. Но что же это такое важное вы делаете, что даже сохранение жизни — это что-то несущественное.
— Я уже говорила.
Нервным, быстрым шагом она вышла из комнаты.
— Мы есть Бог.
— Но когда я спросил, что вы под этим подразумеваете, ты не смогла объяснить.
— Я не могу.
Она избегала его взгляда. Голос ее не был совершенно ровным.
— Разве ты не понимаешь, это вне языка. Любого языка. Человечество, кроме речи, как ты знаешь, используют и другие. Математика — это один, музыка — другой, живопись — третий, хореография — четвертый и так далее. И, судя по тому, что ты мне рассказывал, Гвидион кажется единственной планетой, где был разработан — обдуманно и систематично — и миф, как еще один язык — не примитивными людьми, которые путают его с понятием науки или здравого смысла, а людьми, подготовленными по семантике, которые знали, что каждый язык описывает одну единственную грань действительности, и которые хотели, чтобы миф помог им говорить о том, для чего другие языки были недостаточны. Ты же не можешь, например, поверить в то, что математика и поэзия взаимозаменяемы!
— Нет, — сказал Ворон.
Она откинула назад взъерошенные волосы и продолжала уже с воодушевлением.
— Так вот, то, что происходит во время Бейля, может быть описано только слиянием всех языков, включая и те, которые не может себе представить пока ни один человек. А такой супер-язык невозможен, потому что он был бы внутренне противоречив.
— Ты хочешь сказать, что во время Бейля вы воспринимаете или общаетесь с абсолютной реальностью?
Они снова вышли на воздух. Она поспешно прошла через форум, пересекая полосатую тень колоннады, к шпилям. Он никогда не видел ничего красивее, чем вид бегущей в лунном свете девушки. Она остановилась у входа в башню, накрывшую се темнотой, и оттуда, из темноты, сказала:
— Это просто другой набор слов, лиафа. Я бы хотела, чтобы ты сам был здесь и все узнал.
Они вошли во внутрь и стали подниматься. Мягкие, подбитые сходни вились вокруг небольших комнат. Проход был тускло освещенным и душным. После некоторого молчания Ворон спросил:
— Как это ты меня назвала?
— Что? — В темноте он не мог быть уверен, но подумал, что на лице ее выступил румянец.
— Лиафа. Этого слова я не знаю.
Ресницы ее дрогнули.
— Ничего, — пробормотала она. — Такое выражение.
— А-а, позволь отгадать. — Он хотел пошутить, предположив, что оно означает мужлан, варвар, злодей, но вспомнил, что у гвидионцев нет таких выражений. Так как она смотрела на него огромными, полными ожидания глазами, он должен постараться на ощупь. — Дорогой, любимый…
Она остановилась и в испуге отпрянула к стене.
— Ты сказал, что не знаешь! — Приученный за свою жизнь к дисциплине, он не остановился. Когда она догнала его, он заставил себя сказать:
— Ты очень добра, миротворец, но мне ничего так не льстит, как то, что ты нашла время для меня.