Ночной администратор
Шрифт:
– Et vous, monsieur, vous etes qui? [13] – прокричал ему в ухо женский голос, перекрывая общий гвалт.
Джонатан различил королевские формы владелицы заведения, мадам Лятюлип. В розово-лиловом тюрбане, сильно наштукатуренная, хозяйка незаметно для него возникла за стойкой. Спрашивая, она откинула голову слегка назад, явно на публику, целиком состоящую из мужского населения гостиницы.
– Жак Борегар, – отрекомендовался Джонатан.
– Comment, che'ri? [14]
13
– Ну а вы, мсье, кто вы? (фр.)
14
– Как,
Он повторил громче, не обращая внимания на шум, стоящий вокруг, не срываясь, впрочем, на крик: «Борегар». Это имя почему-то нравилось ему больше, чем Линден.
– Pas d'bagage?
– Pas de bagage.
– Alors, bonsoir et amusez-vous bien, m'sieu [15] , – прокричала мадам, отдавая ключ. Джонатану пришло на ум, что она приняла его за одного из маркшейдеров, но у него не было никакого желания разубеждать ее.
– Allez-vous manger avec nous a'soir, m'sieu Beauregard? [16] – окликнула она, когда он уже начал подниматься по лестнице, видимо, оценив его внешность.
15
– Багажа нет?
– Багажа нет.
– Что ж, приятного вам вечера, мсье (фр.).
16
– Будете ужинать с нами, мсье Борегар? (фр.)
– Спасибо, мадам, мне бы хотелось немного поспать.
– Но нельзя же ложиться на пустой желудок, мсье Борегар! – кокетливо запротестовала мадам Лятюлип, еще раз покрасовавшись перед своей хрипатой аудиторией. – Настоящему мужчине перед сном не мешает подкрепиться! N'est-ce pas, mes gars? [17]
Задержавшись на середине пролета, Джонатан мужественно присоединился к общему смеху, но настаивал на своем – ему нужно выспаться.
– Bien, tant pis, d'abord! [18] – подвела итог мадам Лятюлип.
17
– Не так ли, мальчики? (фр.)
18
– Ну что ж, делать нечего! (фр.)
Ее не смутили ни его незапланированное прибытие, ни пыльная одежда. Неряшливость в Эсперансе не почиталась за грех, а, по мнению мадам Лятюлип, самолично взявшей на себя роль главного культурного арбитра города, была признаком духовности. Борегар был из тех, кого она называла farouche [19] , a farouche – это благородство прежде всего, и на его лице она разглядела отсвет Искусства. Он был sauvage distingue [20] , из ее излюбленной породы мужчин. По акценту она распознала в прибывшем француза, ну, может быть, бельгийца, точно сказать она не могла, поскольку отпуск проводила не дальше Флориды. Но достаточно был о того, что она понимала его французскую речь. А вот на нее гость глядел с таким сомнением, с каким глядели обычно все настоящие французы, когда-либо слышавшие мадам Лятюлип: она-то была уверена, что говорит на самом правильном, неискаженном французском.
19
Отчаянный (фр.).
20
Утонченный дикарь (фр.).
Как бы там ни было, повинуясь порыву, мадам сделала извинительную ошибку. Она поселила Джонатана не на этаже, где всегда могли появиться постояльцы женского пола, а в одной из четырех прелестных комнатушек в мансарде, которые она держала наготове для тех, кого называла своей «богемой».
В течение четырех дней интерес мадам Лятюлип к нему не выходил за рамки ее обычного интереса к любому представителю мужского пола, остановившемуся в ее гостинице.
– Вы отстали от группы! – с деланной тревогой в голосе сообщила она, когда на следующее утро, опоздав на завтрак, он появился в столовой в гордом одиночестве. – Вы что, больше не маркшейдер? Надоело вкалывать? Хотите стать поэтом? Мы тут в Эсперансе пописываем помаленьку.
Когда он вернулся вечером, она поинтересовалась, что он сегодня сотворил – бессмертную элегию или гениальную картину. После чего предложила поужинать, но он снова уклонился от приглашения.
– Вы уже где-то отужинали, мсье? – спросила она с шутливым укором.
Гость улыбнулся и покачал головой.
– Tant pis, d'abord, – что было обычной ее присказкой.
В остальном он был для нее лишь «комната 306», и никаких проблем. И только в четверг, когда он спросил, не может ли мадам дать ему какую-нибудь работу, она пригляделась к нему повнимательней.
– Какую работу, mon gars? [21] Петь на нашей дискотеке? Или вы играете на скрипке?
Но вопрос насторожил ее. Она поймала его взгляд и утвердилась в своем первом впечатлении, что это человек неординарный. Пожалуй, чересчур неординарный. Она посмотрела на его рубашку и поняла, что это та же самая, в которой он приехал. «Еще один старатель, проигравший последний доллар, – подумала она. – Хорошо еще, что он у нас не питается».
21
Мой мальчик (фр.).
– Любую работу, – настаивал Джонатан.
– Но, Жак, в Эсперансе требуется столько рабочих, – возразила мадам.
– Я пытался устроиться. – В последние три дня Джонатан видел только отрицательные жесты, бывшие в ходу у французских канадцев. В лучшем случае они просто пожимали плечами, не произнося ни звука. – Я пытался устроиться в ресторан, в гостиницу, на лодочную станцию, в портовые службы на озере. Я был на четырех шахтах, в двух лесозаготовительных компаниях, на цементном заводе, на двух газовых станциях, на бумажной фабрике. И нигде не приглянулся.
– Но почему? Вы ведь очень привлекательны, очень утонченны. Почему вы не приглянулись, Жак?
– Им нужны бумаги. Номер страховки. Документ, подтверждающий канадское гражданство. Иммигрантское удостоверение.
– А у вас ничего нет? Совсем ничего? Вы считаете, документы слишком неэстетичны?
– Мой паспорт на переоформлении в Оттаве, в иммиграционном отделе. Но мне не верят. Я из Швейцарии, – добавил он, словно это объясняло недоверие к нему.
Услышав такое признание, мадам Лятюлип подключила к обдумыванию положения своего мужа.
Андрэ Лятюлип до женитьбы был не Лятюлип, а Квятковский. Лятюлипом он стал единственно потому, что жена унаследовала гостиницу от отца, и это заставило его согласиться сменить свою фамилию на фамилию жены, дабы увековечить ее на древе благородных родословных Эсперанса. Он был иммигрантом в первом поколении с лицом херувима, широченным лбом, на котором ровным счетом ничего не было написано, и преждевременно побелевшими волосами. Маленький, коренастый, этот человечек был суетлив, как всякий пятидесятилетний работяга, замотавший себя до полусмерти и сам не понимающий зачем. Ребенком Анджея Квятковского прятали в подвале, потом тащили через заснеженные горные перевалы под покровом ночи. Потом куда-то приводили и допрашивали, после чего, в конце концов, отпустили. Он узнал, что такое стоять перед людьми в форме и молиться. Взглянув на счет Джонатана, Андрэ Лятюлип был поражен не меньше жены тем, что постоялец не позволял себе никаких лишних расходов. Мошенник часто разговаривал бы по телефону и наедался бы в кредит в баре и ресторане. Мошенник улизнул бы ночью. Лятюлипы уже встречали мошенников в своей жизни, которые именно так и поступали.