Ночные пластуны
Шрифт:
Я никакой не герой. Я чуть не уссывался со страху, но я знал, что я – единственный, кто в силах двигаться. Я вскочил, кое-как перелез через стойку, упал рядом с Деннисом и начал вырывать у него пистолет. Даже после смерти хватка у Денниса была ого-го. Поодаль, где-то справа от меня, под стеной опять прогремел взрыв. Дохнуло палящим жаром, а ударная волна протащила меня по полу сквозь стекло, дождь и кровь.
Но в руке у меня был пистолет.
Я услышал крик Рэя: «Берегись!»
В дверном проеме на фоне пламени обрисовался силуэт костлявого существа в грязных зеленых отрепьях.
Я снял пистолет с предохранителя и дважды выстрелил, не целясь. От каски отскочила искра – одна из пуль прошла мимо цели, – но неясная фигура пошатнулась и попятилась к полыхающему пожаром «стэйшн-вэгону», где сперва словно бы расплавилась в вязкую слизь, а потом исчезла.
В закусочную опять полетели трассирующие пули. «Фольксваген» Черил содрогнулся – почти разом лопнули шины. Шины изрешеченной пулями патрульной машины уже давно стали плоскими.
За окном вырос еще один «ночной пластун» – этот был без каски; там, где полагалось бы расти волосам, череп покрывала слизь. Он выстрелил. Я услышал, как пуля с жалобным воем пронеслась мимо моего уха, и, прицелившись, увидел, что костлявый палец снова жмет на курок.
Пролетевшая у меня над головой сковорода угодила этому созданию в плечо и сбила прицел. На мгновение она увязла в теле «ночного пластуна», словно вся его фигура была слеплена из грязи. Я выстрелил раз… другой… и увидел, как от груди существа отлетают какие-то ошметки. Разинув в беззвучном крике то, что когда-то давно, пожалуй, было ртом, оно ускользнуло из поля зрения.
Я огляделся. Черил с белым от шока лицом стояла за стойкой. «Ложись!»
– заорал я, и она нырнула в укрытие.
Я подполз к Прайсу и сильно встряхнул его. Он не желал открывать глаза. «Проснись! – взмолился я. – Проснись, черт тебя дери!» А потом я прижал дуло пистолета к голове Прайса. Боже милостивый, я не хотел никого убивать, но я знал, что должен вышибить «Ночных пластунов» из этой башки. Я колебался… слишком долго.
Что-то сильно ударило меня по левой ключице. Я услышал, как хрустнула кость – будто сломали метлу. Силой выстрела меня отшвырнуло обратно к стойке и вдавило меж двух издырявленных пулями табуреток. Я выронил револьвер, а в голове у меня стоял такой рев, что я оглох.
Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. Левая рука была как неживая, будто у покойника. Все машины на стоянке горели, а в крыше закусочной зияла такая дыра, что в нее можно было скинуть трейлер на гусеничном ходу. Лицо заливал дождь. Хорошенько протерев глаза, я увидел, что они стоят над Прайсом.
Их было восемь. Те двое, кого я считал убитыми, вернулись. За ними тянулся шлейф сорной травы, а башмаки и изорванное обмундирование покрывала жидкая грязь. Они стояли молча, не сводя глаз со своего живого товарища.
Я слишком устал, чтобы кричать. Я не мог даже скулить. Я просто смотрел.
Прайс поднял руки. Он потянулся к «Ночным пластунам» и открыл глаза –
– Не тяните, – прошептал он. – Кончайте…
Один из «Ночных пластунов» наставил на него винтовку и выстрелил. Прайс дернулся. Выстрелил еще один «пластун», и в следующую секунду в тело Прайса в упор палили все. Прайс бился на полу, сжимая руками голову, но крови не было – фантомные пули его не задевали.
По «Ночным пластунам» пошла рябь, они начали таять. Сквозь их тела я видел языки пламени, пожиравшего горящие машины. Фигуры сделались прозрачными, заплавали в размытых контурах. В мотеле «Приют под соснами» Прайс проснулся слишком быстро, понял я; продолжай он спать, порождения его кошмаров положили бы конец всему этому там же, во флоридской гостинице. Они на моих глазах убивали Прайса… быть может, они играли финальную сцену с его позволения – лично я думаю, что он, должно быть, давным-давно этого хотел.
Прайс содрогнулся, изо рта вырвался полу-стон, полу-вздох.
Прозвучавший чуть ли не как вздох облегчения.
«Ночные пластуны» исчезли. Прайс больше не шевелился.
Я увидел его лицо. Глаза были закрыты, и я подумал, что он, должно быть, наконец обрел покой.
5
Шофер грузовика, перевозившего бревна из Мобила в Бирмингем, заметил горящие машины. Я даже не помню, как этот парень выглядел.
Рэя изрезало стеклом, но его жена и ребятишки были в порядке. Я хочу сказать, физически. Психически – не знаю.
Черил на некоторое время отправилась в больницу. Я получил от нее открытку с изображением моста Голденгэйт. Она обещала писать и держать меня в курсе своих дел, но я сомневаюсь, что когда-нибудь получу от нее весточку. Лучшей официантки у меня не бывало, и я желаю ей удачи.
Полиция задала мне тысячу вопросов, но я всякий раз рассказывал свою историю одинаково. Позднее я выяснил, что ни из стенок машин, ни из тела Денниса ни пуль, ни шрапнели так и не вытащили – в точности, как в случае с кровавой баней в мотеле. Во мне пулю тоже не нашли, хотя ключицу переломило аккурат пополам.
Прайс умер от обширного кровоизлияния в мозг. В полиции мне сказали, что впечатление было такое, будто у него под черепом что-то взорвалось.
Закусочную я закрыл. Жизнь на ферме – славная штука. Элма все понимает, и разговоров на известную тему мы не ведем.
Но я так и не показал полиции, что нашел, а почему, и сам толком не знаю.
В суматохе я подобрал бумажник Прайса. Под фотографией улыбающейся молодой женщины с ребенком на руках лежала сложенная бумажка. На этой бумажке стояли четыре фамилии.
Рядом с одной Прайс приписал: ОПАСЕН.
«Я уже нашел четырех других вьетнамцев, которые умеют делать то же самое», – сказал тогда Прайс.
По ночам я подолгу сижу, гляжу на те фамилии с бумажки и думаю. Ребята получили дозу этого говенного «дергунка» на чужой земле, куда не шибко-то рвались, на войне, обернувшейся одним из тех перекрестков, где кошмар встречается с реальностью. Насчет Вьетнама я теперь думаю иначе, потому как понимаю, что самые тяжкие бои еще идут – на фронтах памяти.