Нокаут
Шрифт:
Грузовик влетел на широкую шумную улицу. Пассажиры постучали по кабине, расплатились с шофером, пересели в такси и, пробившись в поток машин через синеющие в сумерках проспекты, улицы и проезды, подкатили к тихому проулочку Никодима Эфиальтыча Златовратского. Встретились с ним друзьями. За вечерним чаем пили и пиво и даже коньяк. Эфиальтыч похвалился успехами на почве анекдотов, сообщил о проявленной инициативе: он теперь распускал еще и слухи.
— Вздорные? — поинтересовался «Викинг».
— Не очень. Умеренные.
— Напрасно. Вздорный слух очень ценная штука. Его никто не принимает всерьез, но распространяется
Старики занялись пивом, а Винокуров углубился в чтение «Вечернего Бахкента». Он хмыкал, удовлетворенно кивал головой, похвалил редактора Корпусова-Энтузиастова, воздав должное его непроходимой тупости и самовлюбленности.
— Нет, это верх совершенства! — воскликнул Сергей Владимирович, обращаясь к Сопако и Эфиальтычу. — Великолепные сельскохозяйственные стихи. Они призывают и поучают, мобилизуют и инструктируют, эстетически вооружают… Всего четыре строки, набранные корпусом, но какие строки! Слушайте:
Поливай поля вездеПо глубокой борозде.Но смотри не забывай —Тонкой струйкой поливай!Эфиальтыч из осторожности промолчал. Лев Яковлевич из осторожности похвалил стихи.
— Вы, оказывается, ценитель изящной словесности? — удивился Винокуров. — В таком случае оцените по достоинству припев любовно-производственной песни на четвертой странице:
Дева, подарил тебе отрез хабе!Грудь украсив им, ликуй, хвала тебе!— Какая музыка слова, какая идеальная рифма! Как поэтично звучит «хабе»… хабе, а не хлопчатобумажная ткань.
Златовратский промолчал. Сопако похвалил и припев. Сергей Владимирович пришел в восторг.
— Знаете, начальник штаба, — заявил он, — вы как читатель созданы для Корпусова-Энтузиастова. У меня предчувствие, что его скоро снимут с работы. Пусть тогда он выпускает газету персонально для вас… Какой дивный текст под фотографией! Он вам тоже придется по душе. Слушайте!
«На снимке: студент консерватории X. Манускрипт овладевает скрипкой».
Роскошь! Словам тесно, а мыслям просторно.
Эфиальтыч хихикнул. Сопако подумал и заявил, что подпись ему не понравилась.
— Не знаю, как вы, дорогой казначей, я не могу работать с таким редактором. Завтра же подаю заявление об увольнении… в связи с ухудшением состояния здоровья и отъездом на лечение в Карловы Вары. Довольно с меня журналистики. Хочу остепениться, жить в благоустроенной квартире и иметь всегда чистый носовой платок. Короче: меня обуревает любовное томление. Писатель-маринист хочет жениться.
— Жениться? — Эфиальтыч встрепенулся. — Есть у меня одна девица на выданье. Приемлема по всем статьям. Мужа хочет. А где взять его? Это все равно, что корень жень-шень в промтоварном магазине приобрести… Однако девица стоющая. Одна шубка котиковая тысяч двенадцать стоит. Свой дом. Часов золотых, колец в достатке, солидная сберкнижка и собой ничего себе. Весьма подходящая девица.
— Пожалуй,
— Тысяч сорок.
— Великолепно! Я предчувствую, что у меня будет не жена, а золото. Однако с женитьбой малость повременим. Есть более неотложные дела. Поскольку я ухожу из редакции, не проработав года, придется во избежании неприятностей возвратить подъемные. Идемте, легионеры. По дороге все объясню.
Винокуров вдруг улыбнулся:
— Все-таки хорошо быть неглупым человеком! Что-то сейчас поделывает любитель улака капитан Ульджабаев.
Капитан Ульджабаев снял телефонную трубку:
— Добрый вечер, товарищ полковник. Докладывает капитан Ульджабаев. «Этнографам» удалось благополучно бежать.
— Спасибо, товарищ капитан, — донесся ответ. — Благодарю.
Огромный бриллиант переливался всеми цветами радуги, источал неземное сияние и, казалось, брызгал в глаза холодным огнем. Стриженный под машинку человек в потрепанном узкоплечем коломенковом пиджачке сжал пальцы в кулак, и сияние исчезло.
Вокруг по-весеннему бурлил городской парк. Военный оркестр горланил увертюру к опере «Вильгельм Телль», танцплощадка тяжело, с каким-то надрывом шаркала «линду», по главной аллее чинно тек конвейер гуляющих. Выражения их лиц, были деловито-постные и чуточку растерянные, как у людей, выполняющих сложную, тонкую, но бессмысленную работу.
Диана Викторовна оглянулась. В боковой аллейке позировали одинокие парочки. Стараясь не смотреть в глаза владельцу бриллианта, сдерживая биение сердца, она выдохнула:
— Сколько?
— Пять тысяч. Деньги нужны… Жена тяжело больна.
«Пять тысяч рублей! — Диана Викторовна ощутила в голове колючий постук невидимых молоточков. — Это же даром!.. Случай раз в жизни». Ее охватило ликование. Лишь где-то в глубине сознания юркнула мысль: «Но ведь купить этот бриллиант за пять тысяч — все равно, что смошенничать… ограбить человека!» Однако мысль эта мгновенно умчалась в небытие, растворилась в сознании. Голос совести умолк, задавленный искусом стяжательства. Диане Викторовне почудилось, будто бы чудесный бриллиант стал излучать сияние и сквозь кулак недальновидного продавца.
Подошел хмурый затейник с баяном. Тяжко вздохнув, он предложил мрачно:
— Споем, что ли, а?
— От такой жизни запоешь, — откликнулся человек в куцем пиджачке.
Затейник удовлетворенно хмыкнул. Ему, видимо, очень не хотелось культурно веселиться. Затейник ушел. Стриженный под машинку человек вновь разжал пальцы.
— Славный камешек! — услышала Диана Викторовна тонкий, не лишенный приятности голосок. Она нервно улыбнулась и, оглянувшись, ревниво посмотрела на конкурента — маленького в чесучевой паре старичка. Но вскоре опасения Дианы Викторовны развеялись. Старичок принадлежал к категории так называемых «доброхотных советчиков». Знаете таких людей? Вы примеряете костюм — и «доброхотные» тут же начнут навязывать вам свои вкус; пьете рижское пиво — и они заявят, что, мол, жигулевское пиво лучше, а глядя на вашего кота, обязательно порекомендуют обзавестись ангорской кошкой или мышеловкой.