Норне-Гест
Шрифт:
Стоило, однако, перенести все эти труды и хлопоты, чтобы посмотреть на радость матушки Скур, когда корову наконец привели. Скур заметно состарилась к этому времени, она даже задрожала, когда впервые после долгих лет разлуки обняла старую знакомую за рога.
Но с одной коровой далеко не уйдешь. Надо было достать быка, чтобы иметь телят и молоко; скорые на язык сыновья Геста обмолвились как-то, что на то есть, мол, у них зятья… И хорошо, что так, потому что пришлось совместными усилиями копить меха и зерно, работая с раннего утра до позднего вечера.
Наконец приобретен был и бык за
Таким же образом обзавелись они и лошадьми. Все население дворов с лихорадочным нетерпением ожидало возвращения двух посланных за лошадьми. Они гордо вернулись домой верхом, правда, с поджатыми ногами, потому что парни были здоровые, а лошадки маленькие, но их въезд произвел должное впечатление. Женщины вышли навстречу с ячменным хлебом, чтобы достойно принять избалованных животных и расположить в свою пользу.
– Уздечку выньте сначала! – заорали парни. Недоставало только, чтобы эти невежды испортили скотине зубы!
Маленькие лохматые лошадки, заплетенные в сбрую до самых глаз, стояли, сдвинув ноги вместе и переминаясь с копыта на копыто, кротко брали хлеб своими мягкими губами и жевали. Теперь в усадьбах, кажется, ни в чем не было недостатка. Ребятишки глядели во все глаза, но некоторые из них были разочарованы: по рассказам взрослых о силе и быстроте лошадей, они представляли себе последних огромными животными, величиной с дом, и притом крылатыми. Но действительность скоро вознаградила их за разбитые мечты.
Зато взрослые оказались-таки обманутыми. Не в смысле пола, на этот счет все обстояло, как надо, но одна из лошадей оказалась охотницей не только до сена, но и до дерева, грызла его так, что только щепки летели, и готова была обглодать весь дом с одного угла до другого, если дать ей волю. Двое покупателей долго ходили, повесив нос; но почем же они могли знать, что лошадь грызет дома? Этого не видно было. Впрочем, они еще отомстят за себя: если порок этот передается по наследству, то из их усадьбы выйдет достаточно грызунов, которых они сумеют спустить чужакам в отместку, – можете быть спокойны!
Теперь в поселке Геста было все, чего может пожелать крестьянин. Свиней они давно наловили в лесу и поставили в хлев; у калитки заливалась лаем цепная собака; у пруда щипали траву и вытягивали шею гуси. Лошади завершили благополучие – пахари становились свободными всадниками, могли кататься и в повозках. В мастерской одного из сыновей день-деньской стали раздаваться стуки топора, прерываемые раздумьем: это он сооружает телегу и занят разрешением такой трудной задачи, как изготовление круглого колеса.
Все сыновья Геста способны к различным ремеслам, унаследовав ловкость рук от старика, как теперь волей-неволей стали называть Геста; один мастерски резал дерево, другой оказался искусным кузнецом, и все были ловкими охотниками, меткими стрелками. От матери они переняли искусство земледелия и тайны скотоводства.
Работа в усадьбах распределялась сама собой. Как ни странно,
В этом же челноке он и покинул страну. Однажды он, по обыкновению, выехал на рыбную ловлю один, и его родные видели, как он плыл, помахивая двойным веслом, повернувшись спиной к дому, лицом вперед. Назад он уже не вернулся. Сыновья отправились на поиски, но вернулись домой опечаленные, не найдя ни лодки, ни старика.
Видно, река взяла его, и течение унесло в море. Они осиротели. Скур ведь умерла за несколько недель до этого; молодежь лишилась матери.
Она как-то вдруг разом побледнела однажды; впервые за всю свою жизнь старая женщина почувствовала себя дурно, и ее потянуло в постель, до которой она добралась без посторонней помощи, держась руками за стол и скамьи. Но когда она легла, то почувствовала себя беспомощнее, чем когда-то были ее новорожденные дети. Отяжелевшее тело, давшее жизнь стольким детям, теперь не имело жизненных сил для себя самого. Она слабо улыбнулась и поискала глазами мужа, но его не оказалось дома; коченеющими руками она потянулась за ним к дверям, подняла лицо к потолку и побледнела еще сильнее. Когда привели Геста, она была уже мертва. Всю жизнь с молодости она была неразлучна с ним, а умереть ей пришлось в одиночестве.
Гест сделал своей подруге последнее ложе из древесного ствола: большое зеленое дерево должно было разделить с нею смерть. Он выдолбил ствол наподобие челна, в печальное напоминание о течении времени – к каким неведомым берегам? – усадил умершую в челн со всеми ее вещами и насыпал над нею курган. Лучшая корова и пара коз последовали за Скур в могилу, а у ее изголовья Гест положил мешок с зерном – с чем прибыла она сюда, с тем должна и отбыть. Когда вновь прорастет и зазеленеет то дерево, в котором она захоронена, оно осенит свой листвой и ее скот, и ее поле.
Молодые семьи поселка лишились своей старой почтенной матери, матери всего населения. А Гест потерял в ней юную девушку – он никогда не вспоминал Скур иначе, как такой, какой она была в молодости. И он не в силах был оставаться там, где жила прежде она; она ушла отсюда, и он вслед за ней.
Увы, без труда плыл он теперь вниз по быстрому течению, уносившему его от той короткой счастливой жизни, которую он завоевал себе упорным трудом, – единственным, на чем держится мир.
СОЛНЕЧНЫЕ БЕРЕГА
И опять он отправился на поиски новых берегов, старый, но не дряхлый, скорбный, но не сломленный, с опустевшею душой, утратив смысл жизни, но с надеждой найти его снова в других краях.
Он был одинок, оторван от всего, что составляло сущность его жизни, и был самим собою лишь в странствии, наедине с древними, вечно одинокими волнами, с слепо глядевшими горами и долами, с безликими облаками, с немыми деревьями, с пенистыми струями молчаливой, быстро несущейся реки.