Ностальджи
Шрифт:
– Вот именно! – согласился Миша Стендаль.
– А мы испытываем недостаток.
– Еще какой! – добавил старик Ложкин, которого никто не приглашал. – Раньше всего у нас хватало, и хлеба по шестнадцать копеек, и ширпотреба, и свободы. В доме отдыха по профсоюзной путевке я каждый год отдыхал, море в ста метрах, в комнате четыре товарища, обед в две смены, чистое белье. Где все это?
– Меня уж премьер просил подумать, – сказал Минц. – С государственной точки зрения.
– И вы подумали? – спросил Стендаль. В нем проснулся журналист.
–
– Она-то приехала, – сказал Миша, – но почему другие приехали?
– Ты ключевое слово пропустил, – вмешался Удалов. – Слово «вирус». Ты только копни...
– Я уже копнул, – улыбнулся Минц. – Я провел экспресс-опросы всех приехавших. Оказывается, графиня Мейендорф – соседка Алины слева, и та часто у нее занимает соль или спички. А сосед справа – любовник математика Квадранта, который сам по себе в России никогда не был, потому что он новозеландец, и потому на него мой вирус подействовать не мог. Но он стал носителем вируса, и тот дождался своей жертвы – выходца из России.
– И все они связаны?
– Были в контакте, – сказал Минц. – Все, кто приехал. Мы можем проследить цепочки. Вирус оказался чрезвычайно вирулентным и абсолютно безвредным.
Наступила тишина, только пиво булькало в глотках и стаканах.
Слушатели переваривали сенсационную информацию.
– В завтрашний номер газеты можно? – спросил Стендаль.
Ложкин засмеялся дрожащим смехом:
– Репортер – всегда репортер. У него невесту увели, а он о статье рассуждает. Нет у них сердца, у современных журналистов, писак, извините за выражение. Развалили Союз и радуются. Вирусы им подавай!
Выступление Ложкина было бурным, но бессмысленным.
Минц попросил Стендаля не спешить. Подождать еще день-два.
– Тогда «Известия» перехватят, – расстроился Стендаль. – Ну что за жизнь! Можно сказать, я ради этой статьи пожертвовал собственным счастьем, а даже написать нельзя... – Он чуть подумал и спросил: – Лев Христофорович, нельзя ли этого негра обратно отправить? А Алина пока у своей мамы поживет?
– Он может не захотеть, – сказал Минц, и все согласились, – может и не захотеть. Уедешь от такой – спохватишься, а ты уже холостяк.
Допили пиво.
Вопросы еще остались.
И главный задал Корнелий Удалов:
– А этот вирус уже весь сюда прилетел или еще по Америке шастает?
Разные люди сидели за столом, одни умнее, а другие так себе. Но все подумали об одном и том же: если так быстро вирус заразил соседей Алины, то, значит, он сейчас разбегается по Америке и внедряется в кровеносную систему многих наших бывших сограждан.
Минц ответил не сразу.
Но
– Если на той неделе прилеты продолжатся, будем рапортовать в Москву. Сами понимаете...
На том и разошлись.
Миша Стендаль пошел поближе к дому Алининой мамы. Там он стоял у забора и заглядывал в окна. Но ничего не увидел, потому что главное окно перекрывала спина боксера.
«Господи, – страдал Стендаль. – Мне было тяжко сознавать, что Алина живет в Штатах и учит астрономию. Но оставалась надежда. Теперь же оказалось, что астрономия ни при чем, а Алина возвратилась. И это еще хуже».
На следующий день из Вологды пришел автобус, полный американскими гуслярцами, включая тех, чьи предки покинули городок в XIX веке.
А во второй половине дня повадились такси. Ведь среди возвращенцев оказалось немало богачей.
Под предлогом обязательного медицинского освидетельствования Минц смог сделать анализ крови большинству репатриантов. У всех в крови активно передвигался вирус «ностальджи» и симптомы были одинаковыми – тоска по родине и несказанная радость от встречи с ней. Как сказал Василий Голодай, писатель из Пенсильвании, а прежде механик на автобазе: «Я даже удивляюсь, чего я там торчал, бабки зарабатывал. Лучше бы коттедж на речке построил».
Потом он подумал и добавил:
– А что! Еще не поздно.
В первые дни в Гусляр приезжали компатриоты, которые жили в Нью-Йорке, на третий день появились деятели из Вашингтона и Бостона, на пятый прилетел некто Самойленко из Нью-Мехико, а на восьмой – Джонни Пукерман из Лос-Анджелеса.
Разумеется, гостиница уже в первые дни была переполнена, спали в кабинете директора и бельевой, селились у дальних родственников и забытых знакомых. Доллар в Великом Гусляре быстро потерял привлекательность и шел ниже, чем в других пунктах державы... впрочем, недолго, потому что процесс распространения вируса «ностальджи» захватывал эмиграцию и вширь и вглубь. Например, в Гусляре за старухой фон Мейендорф появились несколько кадетов, покинувших Россию в конце Гражданской, и воспитанницы Ксенинского приюта десятых годов. Многие приезжали с родными – мужьями, женами, детьми, внуками, любовниками и любовницами, а то и просто с близкими друзьями. Город шумел, город забыл о сне, восстанавливались связи полувековой давности и выяснялись обиды периода военного коммунизма.
А в палаточном городке за музеем, у памятника землепроходцам обитали уже три сотни приезжих, которые не нашли родных и близких в Гусляре.
А вот следующий шаг вируса Минц не предугадал.
Его гениальность имела ограничения, и социальные последствия его открытий бывали трагичными.
Он полагал, что вирус будет поражать лишь выходцев из Великого Гусляра. Вирус же, начав с гуслярцев и исчерпав пищевые ресурсы, стал искать, шалун, в кого бы еще внедриться. И сообразил, что самая достойная среда обитания – эмигранты из Вологодской и Архангельской областей.