Ностальгия
Шрифт:
Ситуация осложнилась. Двоюродные братья и сестры у покойного отца действительно были. Не в Питере – в Воронеже, Москве, Киеве, еще где-то… Но Сергей их абсолютно не знал, даже имена не помнил. Какой-то давний семейный конфликт старшего поколения надолго пресек общение кузенов и кузин… Потом, в зрелые годы, Борис Белецкий встречался кое с кем из двоюродной родни, и Сергей действительно был тогда «вот таким» – от горшка два вершка, никого толком не запомнил. Настоящие родственные связи восстановить так и не удалось, слишком долго жили вдали друг от друга, – кое-как наладилась лишь переписка (в основном открытки к праздникам), да и та
Он снова всмотрелся в лицо ханыги. И теперь показалось, что… Да нет, самовнушение. Если малыш Сережа и в самом деле видел когда-то этого человека, воспоминания давно стерлись.
– Как звали моего деда по отцу? – быстро спросил Сергей.
Гость молчал. Наморщил лоб, и без того изрезанный глубокими морщинами, сухо пожевал губами… Потер висок – неестественным, скованным движением, правая кисть явно была когда-то повреждена – может быть, сломана и плохо срослась…
То-то… Услышать, как к Сергею обращаются по имени-отчеству, может кто угодно. А вот подслушать имя деда в случайной беседе практически невозможно. Так что идите-ка, милейший, отсюда подобру-поздорову. И попробуйте поискать родню в другом месте. Среди потомков лейтенанта Шмидта, например.
Озвучить эти мысли Сергей не успел.
– Георгий… – сказал ханыга. – А вторую его жену, твою бабушку – Настасьей.
Два выстрела, и оба в десятку. Случайно угадать такое нельзя.
– А его брат, мой отец – Максим.
Последняя фраза оказалась излишней, имен своих двоюродных дедов Сергей не знал.
– Проходите, – обреченно махнул он рукой в сторону кухни.
М-да… Похоже, действительно родственник. А родственников, как известно, не выбирают… Не повезло, достался вот такой: изможденный одноглазый оборванец (Сергей уже сообразил, что небесно-голубой глаз – протез, стекляшка).
И что в этой ситуации можно и нужно делать, совершенно непонятно.
Глава третья. Мой мозг – моя крепость
1.
– Память слабеет… На куски разваливается… – пожаловался вновь обретенный родственник, усаживаясь на табурет, с которого Сергей убрал готовую к работе дрель. – Скоро и свое-то имя не вспомню…
– Вам нужна помощь? Деньги? – напрямую спросил якобы племянник у якобы двоюродного дядюшки.
Сомнения оставались, и немалые. В конце концов, каналы распространения информации в нашем мире порой весьма причудливы. И сведения об истории семьи Белецких могли оказаться у солнечноборского ханыги самым замысловатым путем.
Одно сомнений не вызывало: наличность родственничку явно не помешает. И Сергей решил сразу расставить точки над i. Определить некий модус операнди.
– Не нужны мне деньги… Здоровье не купишь… Да и недолго уж осталось…
Хм-м-м… Ну и что же тогда желает дядюшка? Поселиться под кровом племянника и развлекать того по вечерам, пересказывая эпизоды семейной хроники?
– И что же вы хотите… э-э-э… Федор Максимович?
– Предупредить хочу… предупредить… чтобы… кхх-х-хе-е-е… – речь дядюшки-ханыги, и без того не особо внятная, вновь сменилась приступом кашля.
– Предупредить? О чем? – удивленно спросил Сергей, когда кашель стих.
– О том самом… Беги отсюда, пока не поздно. Бросай всё и беги. Думаешь, ты здесь бога за бороду ухватил? Редактором «Куршевель-Ньюс» стать мечтаешь? Беги, дурак…
Ого…
Да уж, подход так подход. Раскопать старую семейную историю, слепить фальшивого родственника, – и все для того, чтобы услышать реакцию на название «Куршевель-Ньюс»… Круто.
Только сейчас Сергей отметил любопытный момент: алкоголем от ханыги не пахло. Даже самого слабенького перегара не обонялось. И совершенно отсутствовала характерная для бомжей вонь месяцами не мытого тела. Недоработка, уж запах дешевой водки изобразить нетрудно, можно даже в рот ее не брать, пролить на одежду…
– Значит, так, – жестко сказал Сергей. – Сейчас вы встанете и уйдете отсюда. И никогда больше не позвоните в мою дверь.
Самозванец, похоже, не услышал недвусмысленного предложения. Казалось, что он вновь напряженно что-то вспоминает: наморщил лоб, искалеченная рука поползла к виску… Затем заговорил – быстро, сбивчиво:
– Пять лет тебе было… на юге, с отцом… помнишь, как мочалку съесть пытался? А потом трусы в ручейке отстирывал… Помнишь?
Сергей помнил. Еще бы не помнить – самое, пожалуй, яркое воспоминание детства, отнюдь не потускневшее с годами…
Он помнил, однако в этот момент окончательно уверился: перед ним самозванец.
2.
Шестидесятые годы, с такой ностальгией сейчас вспоминаемые… Тогда и произошла история, о которой завел речь ханыга.
Они поехали на юг втроем – отец, мать, пятилетний Сережа. В Абхазию, жили там неподалеку от Сухуми хорошие знакомые отца.
…Огромный старый дом стоял в глубине сада, тоже огромного – а уж маленькому Сереже сад казался вообще бесконечным. Груши и шелковицы с толстыми, узловатыми стволами – каждой лет сто, не меньше – тянули кроны куда-то высоко, до самого неба. Смоковницы, виноград, мандариновые и ореховые деревья и много, много других диковинок… Через сад даже протекала речка – небольшая, скорее ручей с ледяной, кристально-прозрачной водой. В воде плавали рыбки – некрупные, ярко-пестрые, очень красивые. «Форельки…» – сказал отец удивленно и пообещал вырезать бамбуковую удочку, бамбук рос здесь же, тянулся из земли на окраине сада, у высокого глухого забора – и оказался, к удивлению Сережи, не желтым, а зеленым, как трава…
Среди всех этих чудес можно было гулять, сколько угодно. И кушать что угодно, не спрашивая позволения…
Нет, мать, конечно же, попыталась не пустить процесс на самотек, наказала строго-настрого: приносить в дом и мыть! Наивная женщина… Ну как тут удержаться, как добежать до дома – если пихаешь в рот сладчайшие, лопающиеся в пальцах ягоды шелковицы, а рядом – только руку протянуть – висят манящие луковки инжира, а чуть дальше со старой груши осыпаются переспевшие, медовые плоды…
Он перепробовал всё, до чего смог дотянуться. И не просто попробовал, основательно так подкрепился, от души… Желудок уже налился нехорошей тяжестью, когда Сережа отыскал в глубине сада диковинные огурцы – мощные плети обвивали решетчатую, из жердей сделанную опору, с них свисали громадные, непредставимых размеров плоды.