Нова Свинг
Шрифт:
– Господи!.. – вымолвил Вик.
– Тебе нравится, – произнесла она. – Тебе это нравится. – Тихо, возбужденно задышала; ей, видимо, тоже нравилось. Мгновение сидела, улыбаясь потолку, затем подтянула ноги и стала говорить «да» настойчивым, но медитативно-отстраненным голосом, в ритме фрикций Вика:
– Да. Да. Да. Да. Да.
Он кончил.
– Как же тебе этого хотелось! – сказала она.
Вик попытался освободиться, перекатиться поодаль и сесть; он в жизни еще не бывал так удивлен. Клиентка лишь оплела его ногами и схватила за плечи, не давая уйти от ее взгляда.
– Мистер Серотонин, вы меня отведете
Он уставился на нее и помотал головой. Оттолкнул ее и высвободился.
– Это Вик, – густо выдохнул он, сидя на краю софы, глядя в окно и говоря скорее с собой, чем с клиенткой. – Я Вик.
Он чувствовал себя использованным. Он непонятно как себя чувствовал. Он просидел в этой позе с полчаса, выгнув спину в ее сторону оборонительной дугой. Оба молчали. Потом он развернулся и снова взял ее. Отводя глаза, чтобы сдерживаться, она шептала:
– Ты не знаешь, кто ты.
Когда Вик проснулся, еще стояла ночь, и он был один.
Он пошел искать ее в анфиладе комнат. Белая обивка и слои каких-то этнических тряпок сменялись мраморной плиткой до уровня плеч да крупными черными и белыми квадратами линолеума; затем потянулись зеленые шелковые обои и темные половицы, неравномерно истоптанные, но как следует отполированные. Везде предметы: перья с мертвого чужака, музыкальные инструменты и их угловатые тени, три наброска портретов чьих-то предков в тонких черных рамах японского стиля. Керамика неведомой культуры, за тысячу лет отсюда по Пляжу миллион лет как слитой в канализацию. От комнаты к комнате все менялось, кроме окон, и через окна падал ровный чистый городской свет, отбеливал цвета, подчеркивал музейный простор, приближал все на своем пути к пустоте. Он обрадовался, что его пробили мурашки. Это значило, что он жив.
– Миссис Кьелар? – позвал он. Вот она: полулежит, обнаженная, на подоконнике, поджав ноги и выгнувшись в талии так, чтобы не смотреть на него. Острые хрупкие плечи поддерживали верхнюю часть тела, опираясь о подоконник; руками она закрыла лицо. Она едва заметно покачивалась из стороны в сторону. Вик коснулся ее.
– Миссис Кьелар?
Ответа не последовало. Язык ее тела говорил, что она ждет самого страшного.
«У меня тело затекло, – вспомнил он. – У меня тело затекло».
– Я вас туда отведу, – пообещал он. – Скоро.
В другом конце города человек, похожий на Эйнштейна, удовлетворенно посасывал пустую трубку и кивал собственным мыслям.
– В кои-то веки эта технология сработала, – сказал он ассистентке. – Он у нас на крючке.
И снова покивал.
– Вик у нас на крючке, – сообщил он.
– Не понимаю как, – отозвалась ассистентка.
Уже светало, она проголодалась. Они десять часов напролет сидели в офисе Эшманна, склеивая воедино разрозненные детали нанокамерных записей; Вик Серотонин, сам того не зная, пронес эту устаревшую глючную аппаратуру в квартиру Элизабет Кьелар, и нанокамеры смешались с пылью, аэрозолями пота и влаги от дыхания, крошечными, дрейфующими в воздухе частицами кремовой кожи хозяйки. Кончилось дело тем, что поток картинок заморозила своеобычная последовательность ошибок декодирования и ретрансляции, и Эшманн с ассистенткой остались сидеть, глядя, как обнаженный турагент заботливо склоняется над Элизабет Кьелар, распростертой поперек подоконника в неуклюжей позе, открыв
– Отвези меня домой, – велел Эшманн, – и, может, я тебе по дороге расскажу.
Но в машине он передумал и взялся рассказывать про свою жену. Ассистентка не поняла, с какой стати. По его настоянию она опустила крышу. Вид у детектива был усталый и веселый, он казался чуть уязвимее обычного, седые волосы растрепались в потоке холодного утреннего воздуха над «кадиллаком». Ассистентка предложила остановиться где-нибудь перекусить, но сыщик раздраженно отмахнулся.
– Моя жена, – продолжил он, – страдала агорафобией. Ты этого не знала.
Ассистентка затруднилась с ответом, сбившись на череду обычно успокаивающих ее действий: глянуть в зеркальце с водительской стороны, переключиться на другую передачу, притормозить, пропуская стайку культиваров, что брели через дорогу перед «кадиллаком», – пьяные, избитые в мясо, довольные после кровавых боев на арене.
– Тебе полезно будет узнать, – сказал он. – Тебе стоит меня послушать сейчас, если хочешь понять значение убийств Неонового Сердца.
– Я могу слушать и рулить одновременно, – заметила она.
– Ты так говоришь.
Повисла тишина. Затем он продолжил:
– Некоторым агорафобам даже стук в дверь кажется вторжением в их личное пространство. За них кто-то должен отвечать. Но стоит войти к ним в дом, как попадаешь в плен к чудовищу.
В комнатах его жены, говорил Эшманн, каждый квадратный дюйм мебели и пола был чем-то заставлен, так что непонятно было, как пройти от двери к дивану.
– Там приходилось двигаться с крайней осторожностью. Любые быстрые движения обрушили бы этот лабиринт, – он рассмеялся, – и даже существовал специальный код: три-четыре раза дернуть за шнурок, чтобы зажечь свет в туалете. Понимаешь, они такой дискомфорт испытывают на людях, что отыгрываются властью над личным пространством.
Он, кажется, ожидал какого-то ответа, но не получил его. Наконец ассистентка отозвалась:
– Бедняжка. Где будете завтракать?
Эшманн скрестил руки на груди и уставился перед собой.
– И это все, что ты можешь сказать? «Бедняжка»? Такие болезни очень просто вылечить, нет надобности с ними жить. Ты в это веришь, да?
– Я думала, вам есть хочется.
– Агорафобия – агрессивная территориальная стратегия: отказ выходить принуждает окружающих стремиться внутрь, насколько это допустимо. На территории больных агорафобией попадаешь в лабиринт агорафобии.
– Не понимаю, – ответила она, – какая тут связь с убийствами.
– Ты слишком нетерпелива.
Преступления начинаются и заканчиваются, говорил Эшманн, но эти убийства продолжаются.
– Они продолжаются поныне.
В голосе его прозвучало горькое удовлетворение. Новая жертва, новые стихотворные строчки, и никакой связи, кроме бритой подмышки и татуировки в кармодийском стиле.
– И разумеется, – напомнил ей Эшманн, – кроме самого расследования.
Он давно запретил обычным сыщикам расследовать эти убийства. Послужной список и ранг ему позволяли так поступить: он раскрыл слишком много преступлений и взял на себя слишком много бумажной работы. Ширились слухи, что Эшманн и есть убийца. Большинство полагало, что он мог бы так замаскироваться.