Новеллы (-)
Шрифт:
– А нашему бедному Руничу, видно, не по себе, - заметил Струйский, артиллерийский офицер, участник последней кампании, - характерное, кстати, явление, у многих у наших перед боем расстраивался желудок - от волнения, что ли?
– Нет, что ты!
– перебил его Кашенцев, - я убежден, что Рунич совершенно покоен, и вообще он не трус. Да, между нами говоря, он же должен быть уверен, что я не имею ни малейшего намерения его прикокошить!
Но Рунич еще долго не возвращался, и я решил пойти
Выйдя за дверь, я увидел его стоящим на площадке спиною ко мне. Он читал какое-то письмо. Услышав мои шаги, он обернулся и смущенно и быстро засунул, скомкав, свое письмо в карман.
– Ах, это ты?
– произнес Рунич.
– А я тут читал одно деловое послание, которое не успел просмотреть раньше. Представь себе, цены на пшеницу поднялись на семь с половиною копеек!..
Я сделал вид, что не вижу его смущения, и заговорил с ним о том, как мне нравится деревня и как хорошо было бы, если бы можно было поехать на лето к нему в Борки. Он когда-то звал меня туда.
Поезд замедлил ход, а потом совсем остановился, - мы подъехали к Царскому, а через десять минут были уже в Павловске.
Холодный ветер сразу же подхватил нас, как только мы сошли с крытой вокзальной галереи и пошли, скользя по размытой площадке, к парку.
Быстро плыли совсем низко над нами серые тучи, надрывно стонали старые липы, потом мы скрылись под черной сенью сосен. Олянский, лучше нас знавший места, шел впереди.
Кашенцев взял под руку Рунича, и до меня изредка долетали обрывки их тихого разговора.
Но теперь я мало интересовался ими, я весь был под впечатлением окружившей меня со всех сторон осенней гудящей ночи. Из темноты наплывали на нас гигантские туловища деревьев с их смутным шумом вверху, иногда осыпали они лицо холодными брызгами, вот-вот готовые сомкнуться и придавить. Потом, когда мы взобрались на откос, где шла линия железной дороги, гул леса сразу оборвался, сменившись унылым стоном телеграфных проводов. Далеко горел рубиновый глаз семафора, еще дальше всплывали и гасли темные огни поселка. Несся густой запах промокшей земли, навоза и гари.
С низин тянуло туманом. Медленно взбираясь тяжелыми клубами над дорогой, он распластался и замер, густой и непроницаемый. Это был осенний туман, пришедший вместе с залетными птицами, пронизывающий до костей, насыщенный запахом дыма, подхваченным с вырубленных лесных дач, где день и ночь тлеют старые пни. Он, казалось, дышал огромными жабрами, как гигантская неведомая рыба моря, проглатывая поля с поблекшими травами, вздыхающую землю, одинокие березы, заброшенные деревья. Он наполнял душу ноющей тоской, заставлял вздрагивать от пронизывающей сырости. Ноги плохо слушались, попадая в размытые рытвины, скользя и расползаясь.
Мы шли теперь
Наконец, Олянский остановился.
– Я думаю, здесь будет достаточно удобно,- сказал он, - от ветра мы защищены лесом, и место довольно гладкое. Начнем.
Указав место Кашенцеву, мы отсчитали от него пятнадцать шагов и поставили там Рунича. Потом, осмотрев пистолеты, роздали их противникам, прикрепив на голове каждого по электрическому фонарику.
Не только на пятнадцать, но и за пять шагов ничего нельзя было разглядеть перед собою. Только два робких маленьких огонька указывали нам, где находятся Кашенцев и Рунич.
Когда всё было готово, мы отошли в сторону, и Олянский сказал:
– Будете стрелять одновременно по команде "три", а по команде "раз" наводите пистолеты. Ну, я начинаю...
– И, помолчав, протяжно произнес:Раз, два, три-и!..
Раздались два, следующих один за другим, выстрела, и сейчас же мы услышали сорванный крик.
Мы кинулись вперед. На мокрой траве лежала темная и большая фигура Рунича.
– Что с ним? Он ранен?
– взволнованно спросил меня подбежавший к нам Кашенцев.
– Да, - тихо ответил я и посторонился, давая ему дорогу.
– Послушай, Валя, тебе больно? Валя, ведь я не хотел этого! Что же это такое? Как же так?
– растерянно бормотал Кашенцев, склоняясь над Руничем.
– Нет, ничего, я знаю... так, пустяки,- стонал раненый.
Струйский снял свою шинель; мы положили на нее Рунича и вчетвером подняли его. Он был тяжел, и наша печальная группа шла очень медленно.
По всей вероятности, у всех на душе было нехорошо и смутно. Бедный Забелин плакал, иногда всхлипывая, как ребенок. Он, должно быть, казнил себя за то, что придумал такое дикое развлечение.
Кашенцев шел понурясь у изголовья Рунича, лица его я не видел. Иногда он шептал:
– Как я мог попасть в него? Как это могло случиться?..
Рунич приподнимался на локте, хватаясь за грудь и слабо стеная.
Пробовали наложить перевязку, но в темноте изорвали рубаху, испачкали в крови платки и ничего не сделали.
"Как нелепо, Боже мой, как нелепо!
– думал я всю дорогу, почти не замечая усталости и дождя, который начал моросить мелкой частой сетью.Какая сила навела руку Кашенцева на его лучшего друга? Бесцельно, глупо... Хороши сильные ощущения!.."
Уже мы вошли в город и оглядывались, в надежде увидеть извозчика, но улицы казались вымершими... Свистел под крышами ветер и барабанил дождь.
Наконец, впереди блеснул тусклый огонь. Это раскачивался фонарь над гостиничным крылечком.