Новенький
Шрифт:
– Чепуха – у меня есть интуиция. Я просто предпочел применять ее к женщинам.
– Не смеши меня. Натуралы так мучаются, пытаясь понять самих себя, что понять других и не пытаются.
– Представь себе, ты ошибаешься. У меня мощнейшая интуиция.
– О, ну да. Вы с Луизой – просто телепаты.
– Может, и телепаты. Что ты об этом знаешь?
– Больше, чем ты думаешь.
– Что – опять интуиция?
– Нет, слухи. Еще надежнее.
– Что она тебе сказала? Что ты слышал?
– Слушай, ты вроде собирался прощения просить, а не выспрашивать у меня, какие унылые секретики твоего безнадежного
– Ах да.
– И – не хочешь спросить?
– Я спрашиваю, черт возьми. Въедливости этой не надо только.
– Он расстроен.
– Черт. Злится?
– Да, очень.
– Правда?
– Разумеется, правда. Какие тут шутки. Ты ухитрился в те две минуты до его ухода впихнуть все самое чудовищное, что только мог сказать.
– Правда?
– Может, хватит уже спрашивать? Я не вру.
– Извини.
– Ты его очень сильно обидел.
– Да.
– И ты должен извиниться.
– Да. Ты прав.
Я тут же позвонил Барри, но к телефону подошла Луиза, которая воспользовалась удобным случаем, чтобы поведать мне, как непростительно мое поведение, как я испорчен, и швырнула меня в трубке на рычаг.
После этого со мной не разговаривал никто, даже мать Барри, – услышав мой голос, они все бросали трубку.
Я позвонил Дэну и рассказал, что произошло, а он ответил, что мне следует подождать, пока Барри заговорит со мной сам, и тогдая перед ним извинюсь. Совет показался мне разумным.
В целом у меня была отличная неделя. Превосходная подготовка к экзаменам.
Больше всего меня нервировало то, что я больше расстраиваюсь из-за Барри, чем из-за Луизы. Я пытался заставить себя думать иначе, но ничего не вышло.
Глава сорок шестая
Первый день в школе после пасхальных каникул был кошмарен. Утром я пришел на автобусную остановку и впервые после ссоры увидел Барри. Попытался извиниться, но он не захотел разговаривать. Не захотел даже стоять рядом. Когда я приблизился, он просто развернулся и отошел.
Он подгадал так, чтобы я влез в автобус первым. Я сел сзади, а он устроился спереди. Мы вернулись туда, откуда начали почти два года назад.
Я собирался дать ему позлиться несколько дней, показать мне, как я его обломал, но все это затянулось на три недели и уже начинало раздражать. Едва заметив меня в коридоре, он разворачивался и уходил. Комедия.
Барри разработал сложную систему избегания меня в течение всего дня. Вечером, например, приходил к автобусу пораньше и садился там, где места вокруг были заняты, чтобы я не мог подсесть и завязать разговор.
Я просто не понимал. Он чуть ли не боялся меня.
Что хуже всего, я ни разу не замечал Барри одного. Он теперь тусовался с тем костлявым дегенератом на год младше, Робертом Левиным (вы помните – тем, который дрочил Джереми Джейкобса в джакузи).
Как раз в тот период, когда Барри считал, что у меня бешенство, я заметил, что больше друзей у меня нет. Выяснилось, что в последний год я и не пытался разговаривать ни с кем, кроме Барри, поэтому, когда Барри со мной разговаривать прекратил,
Но вообще, признав, что одиночество – не мой конек и для меня нет ничего более неловкого, чем шарахаться по углам в поисках друзей, я решил оставшиеся до конца школы несколько недель играть в Клинта Иствуда. Я бродил по школе, грызя шариковую ручку (поскольку немного нервничал, что от спичек засажу себе в губу занозу), и испускал флюиды “даже не думайте со мной заговаривать”.
Я был несколько подавлен, обнаружив, что действует это до смешного успешно. Со мной не разговаривал никто. Вообще никто. И возможно, вовсе не потому, что все считали меня отчаянно крутым.
В старшем шестом классе от последнего семестра остается только половина, потому что в середине семестра всех отправляют в учебный отпуск (то есть на паническую предэкзаменационную подготовку). Что замечательно, при такой системе половина семестра такая короткая, что вообще ничего не успеваешь, и преподы стараются закончить лекции до пасхальных каникул, а на летний семестр выпадают прогулки, бдения на подоконниках и треп о том, как ты нервничаешь.
Эти причуды расписания совпали с моим клинт-иствудским периодом, от чего возникло ощущение, что меня в школе вообще нет. Мое тело находилось там, но со мной никто не общался, никто ничему не пытался меня научить, и, похоже, редко кто вообще останавливал на мне взгляд. По сути, меня там и не было.
Сюрреализма я не хотел, но – что тут сказать?.. Ощущалось это крайне странно. Потом однажды я проснулся бабочкой, съел на завтрак радугу и полетел в школу на гигантской горошине по имени Надежда.
Шутка. Не переживайте.
А если честно, я почти бросил смотреть телевизор и вместо этого принялся читать иностранные книжки. То есть мне было вот настолькостранно. И раз уж я тут живописую странности, хочу вам рассказать про еще одну совершенно потрясающую перемену во мне. Вот она меня по-настоящему напугала. Все остальные в школе стали казаться немного нереальными, и я стал как-то неестественно ощущать, что преподы – человеческие существа. Во всяком случае, человеческие существа – скорее преподы, чем ученики.
Однажды я бесцельно слонялся, прогуливая какой-то урок, из которого все равно не получилось бы урока, и через окно увидел, как пятиклассник спорит с мистером Данфордом. Мне было видно, что сосед спорщика по часам отмеряет секунды. Другими словами, они играли в игру “гонки с участием мистера Данфорда” и засекали время, которое ему потребуется, чтобы достаточно разозлиться и встать из-за стола.
Пока я наблюдал эту знакомую картину, странные мысли крутились у меня в голове. Я посмотрел на мистера Данфорда и подумал, что не такой уж он и толстый. Ну, может, любит поесть, – это что, преступление? Что толку его ненавидеть? Когда он не заводится – вполне нормальный дядька. Может, скучный, но не злобный. Не подонок Просто не слишком интересный парень, который стал пре-подом.