Новый мир. № 1, 2003
Шрифт:
Чаще всего она просто не может в силу своего сумасшедшего темперамента удержать себя и промолчать, дав отстояться
Она пишет скорее для себя, но всегда предчувствуя внимание тайны — которая, по слову Ахматовой, есть читатель. Наверное, поэтому во многие стихи трудно войти сразу из-за поясняющих отступлений, улетов — в иной ассоциативный ряд. Ее эпитеты колючи, неожиданны, подчас размашисто неточны и визуально непредставимы, отягощены уточнениями, которые тормозят восприятие, выдавая вместе с тем острейшую игру ума, даже на самом трагическом месте. (Для тех, кто любит изучать поэзию острым холодным взглядом — иглой лингвиста, здесь благодатное поле для находок.) Однако все это утрясается, и стихотворение возникает как цельный образ, несмотря на конструкцию нередко дисгармоничную, где каждая строфа может быть создана на разной частоте дыхания. Сквозь эти стихи просвечивает страстное желание автора понять себя, свое предназначение, свое место в этом мире как существа духовного, призванного к жизни Богом. Чувство отверженности и надежды, чувство неадекватности и сродственности — топливо ее вдохновения.
Но главное, что необходимо сказать о ее поэзии, — она безусловна. В ней нет сентиментальности, почти нет. Да, поэтесса исповедуется, но не перед Богом — перед собой, подчас срываясь в самообличение или самонаказание, несправедливое, мазохистское («Я аскезой себя изувечу»).
Т. Бек поднимается на ту поэтическую ступень, когда творчество становится инструментом вбидения, спасения, утешения, осмысления, самозащиты, выживания. Чаще всего это монолог или послание, с которым она обращается к бывшему любовнику, или к подруге, или к родителям, или к Богу, или к некоему людскому сообществу, к времени, к судьбе. Она пеняет, укоряет, бодрится, она постоянно встает под ударами жизни, она восхищается, и она редко плачет. Она хочет понять, почему, почему все подчас так трагично, так неуютно:
Падаю! О, протяни мне руку. …Вновь разобьюсь о частицу «не» Я — обреченная на разлуку И на балтийский закат в окне.Но при всем трагизме она бесстрашный аналитик своей кармы, она диагност и исследователь жизни. Слово ЖИЗНЬ присутствует почти в каждом ее стихотворении, сигналя о трепете перед бездной нежизни и об отчаянном взрыве протеста и отвращения к этому страху.
…Кажется, над поэтом постоянно тяготеет нечто, сковывающее ее волю, ее свободолюбивую натуру. И с этим-то «нечто» идет спор, диалог, напоминающий самозаклятие, открещивание и бегство — чаще всего в детство, в прошлое.
Мы подростки, мы прыгнули в кузов. И — вперед, и — в поход, и — в побег!Но было бы глубоко неверным говорить о Т. Бек как о кромешном интроверте, погруженном только в свои душевные переживания и внутренние образы. Запах московских улиц, город с его лязгом и шумом, полуденным светом, и толпами, и неповторимыми персонажами его обитателей реализуется в ее стихах объемно, красочно, фактурно. Таких стихов не много, но они своей цветностью, подъемом удачно оживляют серо-стальную палитру общего настроения сборника.
Сюда же можно отнести и своеобразные мини-пьесы с участием двух героев, полные воздуха и многомерности человеческих взаимоотношений. Это совершенно иная грань сборника, эти сценки, сделанные как бы одним росчерком пера или одним мазком кисти, где внутренний мир переходит во внешний
Вот на таких элегических «окнах» отдыхает беспокойная натура поэтессы. Отдыхает ли? Ибо и здесь: «Судьба, как орлица, с небесной глядит высоты».
Кажется, что Эрато, муза любовной поэзии, — нежеланная гостья на страницах этой книги. Поэтесса старается изо всех сил табуировать слово любовь, поскольку (как часто она уверяет) все уже в прошлом и остается только яростная, неубывающая ностальгия по лучшим, но и «ужасным» временам. Несколько стихотворений грозно драматизированы образом надвигающейся старости. Впрочем, сколь юн у этой «старости» темперамент!
Ты — моя бывшая радость, моя прошлая страсть и ярость, Преодоленный хаос… Всё! Я тебя разлюбила. И ежели это — старость, то, значит, да здравствует старость: Сухая, опрятная, трезвая — без замашек дебила.……………………………………………………
И ежели это — финиш, то, значит, да здравствует финиш. О, как над его территорией прекрасно прощальное солнце!Однако констатация «финиша» не убеждает ни ее, ни читателя, ибо накат страстного чувства вдруг сметает все условные возрастные границы:
Это — купол небес голубой, Это — жизнь — как божественный промах… И такая разлука с тобой, Что кириллица стонет в проломах.А жажда жизни по-прежнему призывает пытать темную бездну грядущего языческими вопрошаниями, наугад бросая их, как руны (вспомним скандинавские корни поэтессы), в надежде прочесть предначертания судьбы в отзвучиях этих вопросов: «Кто там — Кащей или добрый колдун?»; «Будет грядущее пусто ли, тесно ли?»; «Это что ж там: тучи ли, рыбы ли, / В синем небе? Яснбы ли соколы?».
Простодушно протягивая ладонь цыганке в подземном переходе, она столь же простодушно, своим поэтическим чутьем, угадывает и почти называет свою звезду, свою планету:
И слушаю звезду, огромную и злую, Но все-таки мою… Я слушаюсь ее…Что это за звезда, уж не Сатурн ли, с его кристаллизующим мощным началом, ледяной, жестокий, подавляющий волю, — «огромных злых планет» не так много в Солнечной системе? Или Уран, яростно взрывающий эту кристаллизацию. А может, все-таки Венера, явно не без влияния которой написаны многие стихи.