Новый Мир. № 11, 2000
Шрифт:
— Вопрос, наверное, неуместный… но сортир где?
— Во дворе, разумеется, — холодно сказал Кир.
Прямо через заросли я устремился к «скворечнику».
— Эй, черепастый! — донеслось до меня. Помнит, оказывается!
Я послушно застыл. Жоз входил в калитку.
— Вербовал? — Он кивнул на окно постояльца.
Что я мог ответить ему?
— Сонька тоже говорит — креститься… Но ее я понял: у нее венчанье на уме!
Я только знаю, что у меня на уме.
— …А что команда скажет?! Тренер? — напирал Жоз.
— Так
Почему я должен «это» передавать?!
К счастью (оказывается, и счастье ходит рядом), Кир сам вышел на крыльцо и все увидел.
Жоз, неожиданно смутившись, начал чесать сгиб руки.
— Ну что… может, опохмелимся? — Кир неожиданно вынул из сумки бутылку. Вот это гуманный жест!
Потом я все же добрался до «скворечника», сидел там, пытаясь отвлечься, с куском газеты в руках: «Когда же коммунист станет настоящим хозяином производства?!» Тоже вопрос! Мне-то казалось, что он давно уже стал!
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
Оно было в начале у Бога.
Все чрез Него н'aчало быть, и без Него ничто не н'aчало быть,
что н'aчало быть.
В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.
И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».
Кир бормотал это безо всякого выражения. Все в липком поту, мы поднимались с ним по спиральной дороге, никуда не сворачивая, и наконец уткнулись в железные ворота с табличкой: «Санаторий „Горный воздух“. Управление делами ЦК КПСС».
— Мне кажется, мы не туда идем, — сказал я, но Кир не прореагировал.
Он уверенно вошел в калитку, помахав пальчиками женщине в будке, и я за ним. «Вход в Иерусалим»?
Тут было совсем другое дело! Песчаные желтые дорожки, окаймленные цветами, повсюду строгие стрелки: «Терренкур № 2», «Терренкур № 8» — просто разбегались глаза!
К счастью, никто из членов ЦК навстречу нам не попался, а то пришлось бы бухаться на колени!
Зато вдруг выскочил, весь красный, как клюквинка, лысый маленький человечек в шароварах и тапочках — гораздо более известный, чем любой член ЦК, — знаменитый актер-режиссер Марат Зыков. Этот-то везде!.. Но действительно — гений! Мы с восхищением глядели, как он сбегает с горы, быстро переставляя крохотные тапки. МБЧ — маленький большой человек — так звали его в кругах интеллигенции и, может быть, еще где-то.
— Не курить! — пробегая, вдруг рявкнул он мощным басом, и мы с Киром, восхищенно откинув челюсти, выронили папироски.
— За водкой помчался! — Глядя ему вслед, Кир усмехнулся. Он все, похоже, тут знал.
Меня появление МБЧ тоже взбодрило — все-таки «наш человек», хотя признает ли он нас за «своих» — довольно спорно!
Мы поднялись наконец на плоскую проплешину горы, к затейливому дому, окруженному террасой с витыми колоннами. Тут, видимо, само Политбюро и отдыхает? Куда идем?
Кир тем не менее уверенно поднялся, открыл высокую витражную дверь:
— Ну что? — проговорила наконец она, бросив ручку.
— Я — глас вопиющего в пустыне, — улыбнулся Кир.
— А-а… Я поняла — бесполезно все это, — подумав, сказала Соня.
— О какой «пользе» ты говоришь? — саркастически усмехнулся он. — Я предлагаю тебе Вечную благодать, а не «пользу»!
— С этим… говорил? — хмуро осведомилась Соня.
— Как-то ты слишком утилитарно… принимаешь веру!
— А кто тебе сказал, что принимаю?
Я тоже не понимал Кира: зачем вербовать верующих в санатории Политбюро? У них своя вера! Лишь потом, узнав Кира поближе, понял, что главное для него — быть на виду.
Дверь открылась, и в кабинет ввалился сам Плюньков — лицо его было слишком знакомо по многочисленным плакатам. Сейчас он дышал прерывисто, по квадратной его плакатной ряхе струился пот, челка растрепалась и прилипла ко лбу.
— Ну как… Софья Михайловна? — пытаясь унять дыханье, выговорил он. — Теперь вы верите… в мое исправленье? — Он робко улыбнулся.
— Будущее покажет! У вас десятидневный курс! Идите, — жестко произнесла Соня.
Вот это да! Послушно кивая, Плюньков вышел.
— В общем, не созрела! — почти так же жестко, как Плюнькову, сказала Соня. — Созрею — позову!
— Я не какой-то там… член ЦК… чтоб ты мной помыкала! — Губы Кира дрожали.
— Ты соображай… все-таки! — гневно произнесла она, многозначительно кивнув куда-то вбок, где, видимо, отдыхали небожители от изнурительных тренировок.
— Я здесь вообще больше ни слова не скажу! — Кир гневно направился к двери. Я за ним. Мы почти бежали вниз по тропинке.
— Ты… крестить ее хочешь? — наконец решился спросить я.
— Это наше с ней дело! — проговорил Кир обиженно.
«Пришел к своим, и свои Его не приняли»… Я тоже Книгу читал!
— Может, она начальства боится? — Я попытался ее оправдать. Но Кир, как понял я, больше обижен был на свое «начальство».
— Если бы Христос ждал… разрешения местного начальства… мы до сих пор жили бы во тьме! — произнес Кир, и мы вышли за калитку.
Да-а-а… Высокие его порывы явно не находят пока поддержки — даже среди близких.
— А я… в этом качестве… не устрою тебя? — вдруг спросил я неожиданно для себя.
Кир остановился.
…Теперь уже просто так мне не выбраться отсюда! Умею влипнуть! Однажды на Финляндском вокзале какой-то человек дал мне ведро в руки и просто сказал: «Держи!» И я держал, пока он не вернулся, и даже не сказал «спасибо» — а я из-за него опоздал на электричку.
«Нет добросовестнее этого Попова!» — говорила наша классная воспитательница с явным сочувствием, и от слов ее — начиная с первого класса — веяло ужасом. Подтвердилось!