Новый мир. № 6, 2002
Шрифт:
Занятия проходили так: Трошин задавал именитому ученику вопросы по пройденной теме, проверял предъявляемые ему конспекты, а потом давал новое задание.
В этой трагикомической ситуации отца отчасти выручали два его друга — Исаак Давыдович Гликман и Левон Тадевосович Атовмян, именно они конспектировали указанные сочинения Сталина. Бессмысленность этого дела и некую, я бы сказала, ритуальность усугубляло то обстоятельство, что преподаватель притворялся, будто не замечает разницу почерков Гликмана и Атовмяна, которые, конечно, не были похожи на почерк самого Шостаковича.
Кстати
Исаак Гликман:
«Визитер внимательно оглядел кабинет, похвалил его устройство и затем в мягкой форме, даже с виноватой улыбкой выразил удивление по поводу того, что не видит на стенах кабинета портрета „товарища Сталина“. Время было тяжелое. Удивление прозвучало как упрек. Дмитрий Дмитриевич смутился, начал нервно ходить по комнате и выпалил, что он непременно приобретет портрет „товарища Сталина“. (Правда, обещание осталось невыполненным, так как вскоре мода на сталинские портреты прошла.)» (Сб. «Письма к другу. Дмитрий Шостакович — Исааку Гликману». СПб., 1993, стр. 98).
Галина:
— Вы мне ответьте на такой вопрос, — говорит наш отец студентке, — что такое ревизионизм?
Это было в тот день, когда Шостаковичу довелось побывать в шкуре преподавателя большевицкой идеологии, вернее, экзаменовать студентов, которые сдавали этот предмет. В консерватории существовал порядок: никто не имел права принимать экзамены самостоятельно, к каждому непременно присоединялся коллега, как правило, сотрудник другой кафедры.
Шел экзамен по марксистской философии. Принимал его специалист по данному предмету, а ассистентом был назначен Шостакович. На экзамене он помалкивал, вопросов не задавал. Но вот марксист по какой-то надобности покинул аудиторию, и отец остался в одиночестве. И тут перед ним уселась девушка, она очень волновалась и теребила листки с ответом на вопросы, которые значились в ее экзаменационном билете.
— Хорошо, — сказал Шостакович, — оставим ваш билет в стороне…
И тут он задал ей свой вопрос о ревизионизме.
Барышня чуть задумалась и произнесла:
— Ревизионизм — это высшая стадия развития марксизма-ленинизма.
Услышав такой ответ, отец сжалился над студенткой. Он поставил ей отнюдь не заслуженную пятерку, и она, окрыленная своим нежданным успехом, удалилась.
После ее ухода в аудиторию вернулся главный экзаменатор, и Шостакович ему сообщил:
— У меня тут отвечала Иванова, я ей поставил отличную оценку.
— Ивановой? — переспросил марксист. — Она вам отвечала на «отлично»?
— Да, — говорит отец, — она все ответила…
— Странно, — сказал тот, — Иванова у меня весь год занималась безобразно…
(Для людей, которым не довелось изучать большевицкую идеологию, требуется пояснение. Ответ этой студентки поверг бы в шок любого специалиста: «ревизионизм» у марксистов примерно то же самое, что «ересь» у христиан.)
Максим:
Мне запомнился другой подобный случай. На таком же экзамене,
— Кому принадлежит искусство? Какое мнение на сей счет высказывал Ленин?
Студент попался бестолковый и ответить не мог.
Отец пытался его выручить и движением головы указывал на висящий сзади плакат. Но все усилия Шостаковича оказались тщетными: экзаменуемый так и не понял, что это — подсказка.
Галина:
В телефонной трубке взволнованный голос отца:
— Никуда не ходи, сейчас за тобой придет машина…
Это было 6 или 7 марта 1953 года. Утром сообщили, что умер Сталин, и траурная Москва прощалась с «великим вождем». Мои родители прекрасно понимали, что в такие дни опасно выходить на улицу, но я дома не усидела. Пешком дошла до Красных ворот (вне Садового кольца никакого оцепления не было), зашла к родственникам мамы — Варзарам и оттуда позвонила отцу. Он немедленно выслал автомобиль, который благополучно привез меня домой.
В те дни у нас в семье никакого траура не было. Впрочем, и ликования не наблюдалось. Родители о смерти Сталина вообще не говорили, хотя косвенно эта тема звучала. Как помним, в тот же день, что и всесильный тиран, — 5 марта 1953 года — скончался Сергей Сергеевич Прокофьев. По этой причине у нас дома не умолкал телефон — отцу звонили коллеги-музыканты, и кое-кто из них выражал сожаление:
— Ах, ведь не успел Сергей Сергеевич узнать, что Сталин умер…
Максим:
Я очень хорошо помню тот день. Папа взволнованно ходил по квартире и повторял:
— Сейчас будет Ходынка, сейчас будет Ходынка… Не дай Бог, Галю раздавят… Нельзя было ее отпускать, нельзя было отпускать…
Галина:
Церемония похорон Сталина передавалась по радио. Я помню, как из радиоприемника доносились слова, произносимые с сильным грузинским акцентом:
— Кто не слеп, тот видит…
Это была речь Лаврентия Берии. У нас дома был магнитофон, и наша мама все это записала на пленку. К сожалению, эта лента потом пропала…
Но я вспоминаю, что отец иногда пародировал голос Берии:
— Кто не слеп, тот видит…
Галина:
Мне вспоминается зимний вечер. Отец сидит у стола и раскладывает пасьянс. А я как бы ненароком иду мимо него и начинаю покашливать…
Он смотрит на меня с тревогой и говорит:
— У тебя кашель? Ты простудилась?
— Нет, — говорю я, — пустяки…
У меня и на самом деле никакой простуды нет, но завтра на уроке литературы предстоит писать сочинение, а мне этого очень хочется избежать.