Ной
Шрифт:
– Четыреста лет я жил один. Ни родителей, ни братьев, ни зятьев. У меня устоявшиеся привычки. Я не привык, чтобы мне в уши орали дети. И привыкать не собираюсь. Ясно?
Я кусаю внутреннюю поверхность щеки. Боль дает силы сдержаться и не заплакать. Мое молчание он воспринимает как согласие, произносит:
– Хорошо.
Он пинает мула, чтобы тот снова пустился в путь.
Помню, как подумала: «Наверное, так и придется мне мучиться до конца своих дней».
Помню еще одну мысль, пришедшую мне в голову: «И меня, и мула он ударил одинаково. Не
Когда мы останавливаемся на привал, луна уже высоко в небе. Я оставила позади романтические мечты о том, что еду в будущее за спиной благородного покровителя и защитника. Я рада просто отдохнуть.
Мы на клочке сухой земли, ничем не отличающейся от той, что мы сегодня проезжали. Он снимает со спины мула попону и расстилает на земле, предварительно смахнув колючки и крупные камни. Я вижу это и немного смягчаюсь, хотя страшно устала. Я бы не отказалась от еды, но ее, догадываюсь, ждать не придется.
– Как думаешь, тебе здесь будет удобно? – спрашивает он.
«За кого ты меня принимаешь, я всю жизнь сплю на земле», – чуть не срывается у меня с языка, но я не хочу показаться грубиянкой.
– Конечно. – Я ложусь и закрываю глаза рукой, надеясь, что завтра дела пойдут на лад.
– Тогда поворачивайся.
Я уже задремала и в ответ что-то бормочу в полусне.
– Поворачивайся на живот.
Я убираю с глаз руку и поднимаю взгляд. Вы не поверите – старик в полной боевой готовности, совсем как племенной бык.
– Господи Боже, – не в силах сдержаться, говорю я.
– Именно. – Он склоняется надо мной и треплет по бедру. – Ты деревенская, так что сама все знаешь.
Знаю, а толку-то. Я сухая, как песок. Мне не отвести глаз от раскачивающегося ствола размером в два моих кулака. Чтобы не видеть этого зрелища, я переворачиваюсь на живот, а он берется за край моей туники и задирает ее мне до пояса. Потом его твердые пальцы раздвигают мне бедра так, что я подбородком упираюсь в попону. Вонь от мула бьет в нос. Ной пытается войти в меня, но даже он видит, что у него ничего не получается.
– Я не хочу сделать тебе больно, – через некоторое время произносит он.
– Тогда перестань.
Ной тяжело дышит, воздух со свистом вырывается из его ноздрей. У меня болит между ног. Я чувствую, как теплая рука сжимает мой зад.
– Я долго ждал. Подожду еще чуть-чуть – не умру.
– Спасибо, – это вслух, а про себя: «Еще чуть-чуть – и я сама умру». – Я устала. Может, получится потом.
Он одергивает свою тунику.
– Сама скажешь об этом, жена. Я буду готов.
«Ага, будешь, ну еще бы», – думаю я, но молчу.
Перед рассветом я просыпаюсь от тяжести на бедре. Это его рука. Я ерзаю, но он не убирает руку.
– Ну? – говорит он.
Я поворачиваюсь на живот и встаю на колени.
– Попробуй.
Два раза ему повторять не нужно. Он раздвигает мои ноги и неуклюже в меня входит. Сначала следует резкая, обжигающая боль, ее
Утром, до того как потребовать завтрак, он берет меня снова. На дне седельных сумок я нашла сухари. Я стараюсь не обращать внимания на боль. Мы сидим и едим, почти не встречаясь взглядами. Прежде чем тронуться дальше, он удерживает меня за руку и спрашивает:
– Сейчас было не больно?
– Немного, – отвечаю я.
Он отводит глаза, словно его одурачили. Ясное дело, он ждал другого ответа. Еще один утомительный день в пути и еще одна ночь с ним. Горы, что на севере, сейчас справа от нас, мы медленно тащимся мимо них. На обед оливки, абрикосы и крошащийся козий сыр. Естественно, он снова берет меня, на этот раз он более груб, но и заканчивается все быстрее. Пожалуй, мне еще больнее – бередят свежую рану. Перед тем как уснуть, он спрашивает, было ли больно теперь. Я помню наш утренний разговор и отвечаю:
– Нет, муж, совсем не больно.
Мои слова, кажется, приносят ему облегчение. Видно, они укрепляют его в уверенности, что после долгих лет он поступил мудро, взяв себе нормальную жену. Он что-то бурчит и засыпает, а я всю ночь гляжу на небо, измазанное белым светом звезд, похожим на чье-то смутное воспоминание. Словно нечто прежде яркое и новое истерлось от времени, померкло и стало скучным.
Глава третья
Ной
В то время были на земле исполины…
– Мне надо ненадолго уехать, – сообщает Ной старшему сыну.
– Хорошо, – отвечает Сим.
– Я хочу, чтобы ты отправился на побережье и привез Хама. За хозяйством присмотрит Яфет.
– Да, отец, – говорит Сим.
Яфет хихикает, но на него не обращают внимания.
Хам четыре года учился строить корабли. Ной считал такой выбор правильным. Сейчас он понимает – это было Провидение.
– Он должен взять с собой жену и детей, если они у него есть.
– Да, отец.
– Да, отец, – кривляясь, напевает Яфет. Мирн, жена Яфета, толкает его. В ответ он толкает ее.
– Хватит, Яфет, – просит жена Ноя.
Яфет хихикает, доедает хлеб и обращается к Мирн:
– Пошли на улицу, пора за работу.
Однако, вместо того чтобы выйти из дома, они возвращаются в спальню. Ной тяжело вздыхает. Младший сын – все еще дитя. Яфет долговязый, ему шестнадцать, и желания у него как у шестнадцатилетнего. Он под стать жене, ей четырнадцать, она сама похожа на мальчика. Ной говорит Симу:
– Будут задавать вопросы – молчи. Скажешь, хочу их видеть. Если понадобится, скажешь, я при смерти.