Нунивак
Шрифт:
— А разве вы больше не пользуетесь вельботами? — спросил Таю.
— Нет, пользуемся, но такой катер, — капитан похлопал ладонью по штурвалу, — лучше.
Таю молча кивнул.
Нунивак открылся Таю в точности таким, каким он его увидел, возвращаясь из Америки.
Таю поднимался по знакомой крутой тропинке, и море оставалось внизу.
Нунивак был прежним. Селение нисколько не изменилось. Нынлю выглядели такими же вросшими в землю, в скалы. Только на самой макушке горы прилепился новый маяк.
И — странное дело — Таю нисколько не огорчался. У него было радостное чувство человека, который нашел нетронутым
Да, Нунивак не изменился, но Таю не подозревал, что это уже гнездо, куда не возвращаются птенцы.
4. МОРЕ КОРМИТ ЭСКИМОСА
Сегодня мы на охоте.
Волна за кормой кипит…
Собираясь на охоту, Таю всякий раз испытывал радостное волнение и возбуждение. Что ждет сегодня его на промысле: удача или вельбот вернется пустым? Оправдается собственный прогноз или море выкинет какую-нибудь новую каверзу?
Из нынлю Таю вышел налегке, неся небольшой охотничий мешок из тюленьей кожи.
Уже много лет Таю не держит у себя в доме оружие. Оно находится в колхозном складе, на берегу. Там хранятся и рульмоторы, кожаные ремни, пеньковые концы, капроновые лини для гарпунов, списанные с вооружения противотанковые ружья, приспособленные чукотскими и эскимосскими охотниками для китового промысла. Здесь лежали и гарпунные ружья Тульского оружейного завода, несмотря на новизну, уже подернутые желтой дымкой ржавчины.
Таю, отбирая нужное для промысла оружие, небрежно отодвигал в сторону механические гарпуны. Несколько лет назад по чукотским и эскимосским прибрежным селениям проехала какая-то высокоавторитетная комиссия. Некоторые из её состава побывали на китовой охоте и, вернувшись на берег, чудовищно расписали опасность, которой подвергают себя эскимосы и чукчи, подходя вплотную к морскому гиганту, чуть не наезжая на китовую спину. Обеспокоенные этим, члены комиссии добились того, что Тульский оружейный завод по специальному заказу Чукотского национального округа изготовил гарпунные ружья, способные поражать кита на большом расстоянии.
Когда гарпунные ружья попали на вельботы, добыча китов в колхозах побережья резко упала. Выпустив снаряд, гарпун плашмя шлепал кита в бок и уходил в пучину, натягивая капроновый линь. Долго думали и гадали, в чем дело. Приехали специалисты и установили, что виноваты сами китобойцы, которые подходят к животному вплотную, тогда как гарпунное ружье рассчитано на стрельбу издали. Тогда охотники спросили специалистов: а если ружье промажет на таком расстоянии? Специалисты не поручились за точность попадания. Упустить вита? Нет уж, лучше подойти к киту вплотную и загарпунить его наверняка силой и точностью собственной руки.
Таю взвалил на плечо противотанковое ружье, которым пользовалась его бригада, и вышел из склада.
Солнце выплывало из моря. Оно ещё было большое и красное, словно выкупавшееся не
На ровной глади моря покачивались белые вельботы. С высоты они казались игрушечными. На некоторых были уже закреплены ружья, и они смотрели в синее небо, круто задрав стволы. На узкой галечной полосе, отделяющей море от скалистого обрыва, копошились люди, тащили весла, свернутые паруса, гарпуны, рульмоторы.
Таю нес тяжелое ружьё, положив его на плечо. На груди раскачивался бинокль и бил по сердцу.
Когда вельботы вырвались из тени скал, солнце уже висело над водой и быстро набирало высоту. Таю сидел на корме, сжимая под мышкой румпель. Руки у него были свободны — он держал прокуренную трубку и набивал табаком «Трубка мира».
На носу, подняв к глазам бинокль, сидел Утоюк. На вельботе председатель колхоза превращался в рядового гарпунера, для которого приказ бригадира Таю был законом.
Чуть позади Утоюка примостился Амирак. Его не приняли на маяк: Таю не стал давать ручательство за брата и взял его к себе на вельбот. Амираку с непривычки было тесно на вельботе. Облокотившись сильными руками о банку, Амирак готовил воздушные поплавки, с силой вгоняя собственное дыхание в пузыри из тюленьей кожи и прорезиненной ткани. Таю последние дни мало разговаривал с братом. К тому же Амирак оставался часто на ночь у Нели Муркиной. Об их связи знал весь Нунивак, но никто вслух об этом не говорил.
Возле моториста сидели стрелки — Емрон и Ёмрыкай — братья-близнецы, умелые танцоры, насмешники и озорники. Оба они отлично стреляли, были сильными и выносливыми. Глядя на них, Таю радовался и думал: был бы самым красивым в мире эскимосский народ, если бы все были такими, как Емрон и Ёмрыкай. Любуясь на них, Таю раскурил трубку, и ароматный дымок поплыл по вельботу. Емрон повёл носом и выразительно посмотрел на бригадира.
— Отличный табак, — сказал Емрон, втягивая в себя воздух.
Таю протянул ему кисет. Емрон скрутил самокрутку себе и брату. От Емрыкая кисет перешел к Утоюку. Председатель набил трубку и подал кисет Амираку, но тот отрицательно покачал головой, закрыл большим пальцем отверстие воздушного пузыря, поискал пробку и заткнул отверстие. Он вынул из кармана брюк портсигар из литого металла и закурил папиросу.
Кисет миновал моториста Ненлюмкина и заметно отощавшим вернулся к бригадиру.
Ненлюмкин не курил. Он говорил, что ему достаточно и того дыма, который плавает в вельботе, когда закуривает вся бригада. Вообще он был странный человек: он не пил ни грамма вина — будь это спирт или шампанское. Он увлекался разными механизмами и конструировал индивидуальный электрический ветродвигатель для своего нынлю.
Вельбот мчался по морю, образуя две гладкие волны, уходящие назад от носа. Остальные вельботы, раскинувшись широким веером, бороздили море в разных направлениях. Шум моторов висел над проливом.