Нюансеры

Олди Генри Лайон

Алексеев не нашёлся, что ответить.

– Только плюсы? – вместо ответа спросил он. – Так не бывает.

– Не бывает, – согласился Кантор. Глаза бывшего врача-окулиста вспыхнули, Кантора охватило внезапное возбуждение, схожее с нервическим припадком. – Идёмте, я вам покажу минусы. Garcon! Не убирай, мы сейчас вернёмся...

Перед тем, как последовать за Кантором, Алексеев бросил взгляд на газету, недочитанную нюансером. Это была «Недельная хроника Восхода» – приложение к журналу «Восход», издаваемому публицистом Адольфом Ландау. Одну из заметок Кантор обвёл красным карандашом:

«Если у

вас восемь человек детей‚ и Б-г благословил вас таким состоянием‚ что вы можете ежедневно тратить на продовольствие четырнадцать с половиной копеек (семь копеек на хлеб‚ три на селедку‚ три на крупу и картофель, и полторы копейки на лук‚ соль‚ перец)‚ то это значит‚ что вы не только не голодаете‚ но «дай Б-г и в будущем не хуже». Если вы можете расходовать лишь девять копеек в день‚ это значит «живем кое-как‚ перебиваемся». А если у вас нет почти ничего‚ и вы проголодали с женой, детьми и старухой-матерью с понедельника до четверга...»

В сочетании с водкой и фаршированной рыбой это смотрелось живой иллюстрацией к теории классовой борьбы. «Если у вас восемь человек детей...» У Алексеева было девять братьев и сестёр. В юности мать, желая утешить сына после проваленного экзамена, подарила ему Причудника – чистокровного английского скакуна. Если мерить меркой «дай Б-г и в будущем не хуже», шести сотен рублей, отданных за Причудника, хватило бы на прокорм семьи, меньшей, чем Алексеевы, в течение одиннадцати с лишним лет.

Никто из посетителей не взглянул на него, когда он шёл к выходу. Даже не заинтересовались.

4

«Там ждет удача!»

В берлоге бес сидеть не станет. Куда он пойдёт? Уж точно не на эту – как её?! – Москалёвку. Здесь нашёл пристанище Миша Клёст, здесь ангелы...

Центр! Надо бежать в центр.

Там бесу самое место. Воскресенье? Ну и что?! Суета мирская, народ толпами – только успевай искушать да пакостить! Наверняка у чёртова отродья и другие дела есть, кроме Михаила Суходольского. Весь город, сволочь рогатая, перекраивает, перелицовывает, как портной – дедовский сюртук. Скоро житья совсем не станет...

Следы бесовской бурной деятельности Клёст обнаруживал на каждом шагу. Город, по которому он шёл, превращался в адскую сцену – вроде той, вчерашней, на заковыристом чердаке геенны, только куда обширней. На Москалёвке ещё туда-сюда, а возле церкви – так и вовсе благолепие. Но чем ближе к Николаевской площади, тем плотнее громоздились на улицах кубы, призмы и конусы – каменные, деревянные, из папье-маше; уходили в бесконечность, отблёскивая изморозью, стальные пандусы и наклонные плоскости; старинные надгробия и дорические колонны высотой от полутора аршин до семи-восьми саженей торчали из мостовой – грибы, ей-богу, натуральные грибы!

Подлинные грибы, впрочем, тоже встречались, большей частью поганки.

Чёрная, густо закопченная труба пересекала улицу наискось. Одним концом она уходила в землю, другим – в окно третьего этажа дома напротив. С неба свисали длиннющие пряди женских волос – русые, каштановые, седые. Их доводилось раздвигать руками. Какие-то волосы были чисто вымыты, иные – сальные, грязные, в перхоти. По нелепой прихоти,

вторые пахли ладаном и лавандой, первые же воняли серой. Миша старался избегать волос, но получалось не очень. Вот пандус: взберёшься – соскользнёшь. Вот нагромождение колонн: забредёшь – потеряешься. Вот беспокойный шлагбаум, вот самоходный пень...

Народ по улицам тоже шёл всякий. Попадались люди обычные, приличные: усатый казак в лиловом бешмете, при папахе, портупее и шашке; купчина размером с гиппопотама дымил сигарой толщиной с оглоблю; девица-мещанка хвалилась накидкой сиреневого сукна с капюшоном; мастеровые, чиновники, торговки, нищие, дородная старуха в бордовом салопе...

Нет, старуха была уже из других.

Меж людьми, несомые мартовским ветром, проплывали бледные до прозрачности существа – утопленницы, духи, не пойми какая нежить. У некоторых прохожих, с виду вполне обычных, при ближайшем рассмотрении обнаруживались рога или хвост, собачья голова, ноги, вывернутые в коленках назад. Угрозы от них не исходило – даже от гниющего кассира, временами мелькавшего в толпе, и старухи в бордовом салопе. Мишино чувство опасности молчало; он быстро перестал обращать внимание на тварей и сосредоточился на прокладывании пути-дороженьки в той чертовщине, которой стараниями беса обернулся благополучный губернский город Х.

Спрятаться решил? Надгробиями отгородился? Армией преисподней?! От Клёста не спрячешься! Где тебя искать, где? Куда бесу податься в воскресенье? Уж всяко не в церковь!

Куда же?!

Остатки снега быстро истаивали. Грязь чавкала почище вчерашнего. В небе сквозь пряди волос и рванину облаков то и дело проглядывало солнце. Тем не менее Миша мёрз сильнее, чем в недавние мороз и метель. Желая согреться, он прибавил ходу, но поскользнулся на гладком шаре, утопленном до половины в землю. Пытаясь сохранить равновесие, шагнул на середину мостовой – и его с силой толкнул мускулистой грудью конь, похожий на дракона: с перепончатым гребнем, горящими углями глаз, мохнатыми львиными лапами. Клёст птичкой отлетел к тротуару, больно ударившись плечом о мраморное надгробье...

...или всё-таки о поребрик?

Драконь гневно заржал, норовя встать на дыбы. Упырь-кучер, скаля жёлтые прокуренные клыки, обложил Мишу трёхэтажным загибом.

– С вами всё в порядке? Не ушиблись?

Над ним воздвигся добродушный фавн в добротном пальто-«честерфилде». Из головы фавна росли витые бараньи рога; губы были выворочены, как у мавра.

– Вам помочь?

Фавн протянул Мише волосатую лапищу.

– Спасибо, сударь, я в порядке.

Клёст всё же уцепился за протянутую лапу, и силач-фавн с легкостью вздёрнул его на ноги.

– Благодарю вас, добрый сатир! Дальнейшая помощь мне не нужна, справлюсь сам.

Рогач оторопел. Раскланявшись с ним, Миша двинулся дальше. На него косились, озирались вслед. Брюзгливый чиновник в новехонькой шинели покрутил пальцем у виска, потому что был глуп, как пробка. Не понимал, дурак: на Мишу – одна надежда. Кто ещё спровадит беса в ад? Кто избавит город от дьявольской перелицовки?!

Лестница, по которой спустился Клёст, привела его в подземелье. Может, здесь, поближе к преисподней, бес и притаился? Над вратами ада красовалась вывеска: