Нюансеры
Шрифт:
Хватит с меня.
Хватит, молча согласилась старуха, сидевшая в кресле за столом. Говоришь, игрывал Отелло? Хватит, благодетель, и спасибо тебе. Мавр сделал своё дело, мавр может удалиться.
_________________________________________________
[1]Голец – малолетний преступник, воришка (жарг.).
[2]Охнарик – окурок (жарг.).
[3]Револьвер (жарг.).
ЭПИЛОГ
«Я буду в час в Славянском базаре – не увидимся ли?»
Записка, сделанная карандашом на визитной карточке
В.
Явление первое
ТРИ КОНЯ
– Спи, – велела Заикина. – Спи-отдыхай, дело сделано.
Отвернувшись от спящего Алексеева, она долго смотрела на себя – ту, которая напротив, на портрете. Казалось, женщины о чём-то беседуют, а о чём, то другим знать не следует. Когда разговор закончился, Елизавета Петровна снова взглянула на Алексеева.
Улыбнулась.
Алексеев спал, как младенец. Только что пальца в рот не совал.
Вокруг них, покойной старухи и живого мужчины в расцвете лет, менялся кабинет. Разбежались слоники, приоткрылись шторы, саквояж удрал под стол. Нюансы выстраивались в комбинацию для гадания. Будущее сквозило в мелочах.
Бог? Дьявол?!
– Три коня рвут тебя на части, три любви; с тремя тебе, голубчик, жить, век вековать. Сбежать захочешь, убежишь и вернёшься. На канитель твою кладу тебе тридцать пять тучных лет, а там прощайся с заводиками. На театр твой кладу тебе шестьдесят лет, начиная от домашнего кружка. На жену твою кладу вам полвека жизни рука об руку. В горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас!
Заикина откинулась на спинку кресла:
– Анюта, мышь серая, тебе двадцать восьмой смертный год напророчила? Я же ещё десяток накину, до тридцать восьмого страшного. Накину, отведу! Нет, не я – сам ты себе их отведёшь. Возьмёшь под уздцы и в стойло, к кормушке с чистым пшеничным зерном! Переживёшь и отцов срок, и дедов; до прадеда, жаль, полтора годка не дотянешь. Ну да то не беда, душа моя, то уже счастье, с твоим-то сердцем! Уйдёшь во сне, по-тихому, как праведник. Врачи удивятся, не поверят: как и жил? с таким-то букетом?! Эх, врачи, пиявочники, клистирные трубки... Мы, нюансеры, долго живём, дольше назначенного – если, конечно, доле своей не противимся. Минует тебя и сума, и тюрьма, и барак в тайге, и пуля у кирпичной стены...
Старуха улыбнулась:
– Супруга твоя любезная в обнимку со всеми её болезнями, истинными и мнимыми... Да, вижу. До семидесяти семи дотянет, ты уж не сомневайся. Сын-туберкулёзник восемьдесят годков небо коптить будет. Дочка брата переплюнет – восемьдесят шесть, как один день. Ты уж постарайся, накрой плащом. Сложи пустячок к пустячку: взгляд к жесту, свет к музыке. Жалко будет, если прахом всё пойдёт! Семья ведь, не понюшка табаку! Ладно, хватит о тебе...
Она щёлкнула пальцами, будто кастаньетами.
– Эй, убивец! Да не прячься, всё равно вижу...
У стены встала тень в бежевом пальто-коверкоте и щегольском котелке. Карман пальто слегка оттопыривался: там лежал револьвер. Нет, не шестизарядный «француз» – семизарядный наган, из которого был убит несчастный Осенька.
– Я Миша Клёст, – произнесла тень.
И запнулась, словно забыла, что хотела сказать.
Явление второе
СВЕЧА
«Южный
«...къ глубокому нашему сожалнію, сего манiака, покусившегося на жизнь ребенка, не удалось законнымъ способомъ помстить въ тюрьму. Психически больныхъ людей не судятъ за преступленія, а значитъ, въ качеств наказанія онъ былъ всего лишь высланъ за предлы губерніи.
Съ глазъ долой – изъ сердца вонъ?
Обращаемъ усиленное вниманіе нашей полиціи на этого больного человка, котораго оставлять на свобод ни въ какомъ случа нельзя. Нтъ такого закона, чтобы такіе опасные для общественнаго спокойствія субъекты свободно ходили по улицамъ, заходили въ сады и публичные мста, пугая и оскорбляя чувство пристойности и нравственность. Такого больного надо держать въ лчебномъ заведеніи, а не давать ему возможнымъ творить свои гнусности, хотя бы и...»
* * *
В церкви темно. В церкви тихо.
– О преблаженне святителю Спиридоне! Умоли благосердие Человеколюбца Бога, да не осудит нас по беззакониям нашим, но да сотворит с нами по милости Своей...
Пусто в церкви. Время такое.
– Испроси мне, рабу Божию Михаилу, у Христа и Бога нашего мирное и безмятежное житие, здравие душевное и телесное...
Миша бьёт поклоны.
Пятью минутами раньше он возжёг свечу за упокой раба Божьего Иосифа. Миша не помнит, кто таков сей Иосиф, молод или стар, не помнит, был ли он знаком с усопшим – или знает лишь понаслышке. Но едва февраль сменится мартом, который здесь, в Петербурге – натуральная зима, как к Мише начинают приходить сны. Они смутны, невнятны. Двор, одинокий фонарь. Выстрелы, звон стекла. «С кем, кстати, имею честь?» Сарай с лопатами и мётлами. Костюмчик в талию, рубашка накрахмалена. «Лаврик. Ося...» Ствол нагана скрипит о зубы. «Я Миша Клёст, бью до слёз...» Клёст? Кто это – Клёст?!
Миша не помнит. Но всегда просыпается с криком, когда слышит: «Я Миша Клёст...» Чш-ш-ш, шепчет Оленька. Гладит его волосы, слипшиеся от пота. Чш-ш-ш, всё в порядке, всё хорошо. Не кричи, Никиту разбудишь. Да, кивает Миша. Извини, кошмары мучают. Я знаю, вздыхает Оленька. Весна идёт...
Раз весна, значит, время ставить поминальную свечу. Затеплится огонёк, и прощайте, кошмары.
Он делает это раз в год. Ради поминовения он приезжает сюда, в Ораниенбаум, в храм Спиридона Тримифунтского. Ездить далеченько, но Миша не жалуется. Он нуждается в святом Спиридоне, а почему в нём, а не в каком-нибудь другом вышнем заступнике, чья церковь стоит поближе, поудобнее – этого Михаил Суходольский, инженер на электротехническом заводе, принадлежащем акционерному обществу «Siemens und Halske», тоже не знает, не помнит, не считает нужным выяснять.
У него вообще беда с памятью.
– ...избави нас от всяких бед душевных и телесных, от всех томлений и диавольских наветов...
Резьба на потолке. Стены выкрашены в бледно-розовый цвет. Двухъярусный иконостас, белый с вызолоченной резьбой. Икона святителя Спиридона. Рядом – Николай Чудотворец.
Когда собирали частные пожертвования на храм, у Миши отшибло память так, как никогда прежде. Куда ходил, что делал? Чего искал, где?! Он пришел в себя лишь тогда, когда выходил из храма, а горбатый попик всё бежал за ним, смешно переваливаясь с ноги на ногу, и благодарил, благодарил...