О нём
Шрифт:
Я мало общался с Лиззи, но чувствую острую потребность встать на ее защиту.
— Ты говоришь как необразованная тупица.
Увидев лежащий на ночном столике заряжающийся телефон, она берет его и вводит пароль.
— Спорим, ее радость поутихла бы, узнай она, что ты хочешь залезть в штаны к ее брату?
— Заткнись, Хейли.
— А что? Думаешь, они все равно пригласили бы тебя на ужин, если бы узнали? Для них ты дьявол, пытающийся заманить их сына в ад.
— Вообще-то, в ад они не верят, — протянув руку за телефоном, говорю я. — Так что не говори
— Это тебя Себастьян уже учит мормонизму?
— Это мама говорила. Я просто пытаюсь узнать его получше, а значит, мне надо понимать, во что он верит.
Но Хейли умеет смотреть сквозь мое лицемерие.
— Да-да, о чем и речь. Он уже говорил тебе, что мормоны, конечно же, вот-вот одобрят гей-браки? Или что готовы признать конверсионную терапию ужасной ошибкой? — с сарказмом интересуется она. — Никаким чудесным образом Себастьян не поймет, что ты нравишься ему больше Бога, Иисуса или Джозефа Смита. Все это плохая идея.
Ее слова бьют по самому больному. Я выхватываю у нее свой телефон.
— Ну ты и стерва.
***
Даже во второй раз дом Себастьяна все так же пугает. Уже по фасаду можно все понять о семье, которая здесь живет. Дом белый и аккуратный, поддерживаемый в чистоте, но не чрезмерно. Выглядит гостеприимно и уютно, но при этом я словно могу его испортить: оставить где-нибудь отпечатки своих пальцев… например, на коже их старшего сына.
Внедорожник Бразеров стоит внутри незакрытого гаража, а на подъездной дорожке припаркован новый Лексус. Видимо, он принадлежит дедушке с бабушкой Себастьяна. Проходя мимо, я смотрю на свое отражение в пассажирском окне, и моя нервозность усиливается вдвое. Как мне выдержать ужин в обществе самой добропорядочной семьи в Прово, не показав себя при этом влюбленным по уши, коим, собственно, я и являюсь?
Может, Хейли действительно была права: это действительно плохая идея.
Собравшись с духом, я звоню в дверь. Звук эхом проносится по дому, после чего слышится голос Себастьяна:
— Я открою!
В груди стремительно нарастает волнение.
Дверь распахивается, и от одного его появления мне становится нечем дышать. После занятий я Себастьяна не видел — а тогда все было неловко и немногословно. И в тот раз он на меня даже не взглянул, но сейчас все наоборот. Каждый нейрон, который отвечал за беспокойство, стоит ли мне сейчас здесь находиться, растворяется в сером веществе мозга.
Закрыв за собой дверь, Себастьян выходит на крыльцо. На нем брюки и белоснежная рубашка с расстегнутым воротничком. Тот открывает вид на гладкую шею, ключицы и верх груди, большая часть которой скрыта. У меня текут слюнки.
Интересно, у него был галстук? Который он снял ради меня?
— Спасибо, что пришел, — говорит Себастьян.
Сердце бьется отчаянно быстро, а при попытке как-то ослабить это напряжение возникает чувство, будто между ребер всадили нож. Мне хочется как можно скорее сказать ему, что я планирую переписать всю книгу, но вместо этого из меня вырывается:
—
— Ага, — говорит он и, сделав шаг вперед, показывает на дверь. — Все это, скорее всего, окажется довольно скучным мероприятием. Решил предупредить заранее. И заранее прошу прощения, если они начнут говорить про церковные дела, — Себастьян проводит рукой по волосам, и я тут же вспоминаю, какие они были на ощупь во время нашей прогулки. — Удержаться они не смогут.
— Да ладно. Ты только взгляни на меня: я просто обожаю разговоры про церковные дела.
Себастьян смеется.
— Даже не сомневаюсь, — глубоко вздохнув, он приглаживает волосы, поправляет рубашку и поворачивает дверную ручку.
Я останавливаю его, положив руку ему на плечо.
— Ситуация действительно странная, или это только мне так кажется?
Я отдаю себе отчет, что пытаюсь поймать хоть какой-то намек на то, помнит ли Себастьян, чем мы занимались, и понравилось ли это ему.
Прозвучавший ответ компенсирует все тревоги недели.
— Не только тебе, — его взгляд встречается с моим, а на лице появляется самая потрясающая улыбка, какую я только видел. Ни на одном висящем внутри семейном портрете Себастьян так не улыбается.
Повинуясь импульсу, вдруг говорю:
— Я решил заново начать книгу.
Себастьян смотрит на меня с искренним удивлением.
— Правда?
— Да, — отвечаю я, тяжело сглатывая и почти задыхаясь от ускорившегося пульса. — Я не могу перестать думать о… Обо всем… но понимаю, что не смогу тогда сдать книгу, — живот скручивает от беспокойства из-за необходимости начать книгу по-новой и одновременно от радости его видеть. Из-за этой нервозности легко врать. — И я уже успел кое-что написать.
Кажется, он хотел услышать именно это, и выражение его лица мгновенно светлеет.
— Это хорошо. Я могу тебе помочь, — в течение нескольких секунд Себастьян смотрит на мой рот, но потом поднимает взгляд. — Готов?
Когда я киваю, он открывает дверь и подбадривающе смотрит на меня, после чего мы заходим в дом.
Внутри пахнет свежевыпеченным хлебом и жареной индейкой, а из-за прохладной погоды окна слегка запотели. Я иду вслед за Себастьяном мимо небольшой главной гостиной — привет тебе снова, фотография семнадцатилетнего Себастьяна, привет всем вам, Иисусы, привет и тебе, жестокая надпись на табличке, — к некоему объединенному пространству, где в одном конце семейная комната, а в другом кухня.
Там сидит мужчина — как я понимаю, отец Себастьяна — и смотрит телевизор.
Увидев нас, он встает. Епископ Бразер выше Себастьяна сантиметров на пять, но у него такого же цвета волосы и такая же расслабленная манера держаться. Даже не знаю, кого я ожидал увидеть — кого-то более пугающего, наверное, — но он застает меня врасплох, протягивая руку для пожатия и улыбаясь точно такой же улыбкой, как у сына.
— Ты, наверное, Таннер, — ярко-голубые глаза отца Себастьяна светятся радостью. — Я много о тебе слышал.