О поэзии
Шрифт:
Трудно поверить, что эти слова были записаны в Италии на самом гребне могучего жизненного подъема. Не объясняется ли эта запись великим волнением души, охватившим путешествующего по Италии Гете?
Дома он избегал углубляться в античность, в древний классический мир, потому
Он обошел цирк по ярусу верхних скамеек, и он произвел на него странное впечатление: на амфитеатр надо смотреть не тогда, когда он пуст, а когда он наполнен людьми. Увидев себя собранным, народ должен изумиться самому себе — многогласный, многошумный, волнующийся — он вдруг видит себя соединенным в одно благородное целое, слитым в одну массу, как бы в одно тело. Каждая голова зрителя служит мерилом громадности целого здания.
Ветер, веющий с могил древних, проносясь над холмами, покрытыми розами, проникается их благоуханием. Памятники выразительны, трогательны и всегда воспроизводят жизнь. Так этот муж, который из ниши как из окна глядит на свою жену… А там стоят отец и мать, а между ними сын, и смотрят друг на друга с невыразимой нежностью.
А через несколько дней в маленьком венецианском театре шла довольно нелепая пьеса: актеры по ходу действия чуть ли не все закололись кинжалами. Неистовая венецианская публика, вызывая актеров, вопила: «Браво, мертвецы!»
Чему так непрерывно, так щедро, так искрометно радовался Гете в Италии?
Популярности и заразительности искусства, близости художников к толпе, живости ее откликов, ее одаренности, восприимчивости.
Прислушайтесь к шагам иностранца по нагретому камню уже опустевшей набережной Большого венецианского канала. Он не похож на человека, который вышел на свидание: слишком велик размах его прогулки, слишком решительно и круто он поворачивает, отмерив двести или триста шагов.
В упругом воздухе ночи непременно — сзади или спереди — звучат мужские голоса. Они передают друг другу мелодию, они продолжают и никак не могут закончить какой-то трепещущий рассказ в стихах.
Каждый раз, наталкиваясь на свежую волну напева, Гете сворачивает обратно к другому только что умолкнувшему певцу и, провожаемый мелодией, удаляется от нее — навстречу новой, ожидаемой волне ее продолжения.
Перекликающиеся лодочники поют стихи старинного поэта Торквато Tacco. Tacco знает вся Италия. Безумный Tacco, семь лет просидевший на цепи в темнице герцога в Ферраре, тот самый Tacco, которого хотели увенчать розами в римском Капитолии… Но не успели: он умер, не дожив. Певец средиземных просторов, он рассказывает, как рубили дерево в заколдованных рощах и строили башни на колесах для осады мусульманских городов.
Великодушный поэт смешал в одну кучу турок, арабов и европейских крестоносцев; волшебников и чертей он поставил чуть ли не выше христианского Бога и помешался от страха, что церковь и власть объявят его еретиком.
К Гете подошел старый лодочник:
— Удивительно, как трогает душу это пение, особенно, когда поют умеючи, по-настоящему.
14 октября 1786 года Гете выехал из Венеции в Рим. 18 июня он вернулся в Веймар.
1935