Шрифт:
Последняя неделя великого поста на исходе. Скоро наступит светлый весёлый праздник весны — и снова в душе моей проснётся знакомая, безотчётная и непонятная тоска. Отчего это, когда другим весело, — мне скучно? Отчего это, когда другие мне кажутся счастливыми, — на душе становится ещё тоскливей?.. Именно, кажутся счастливыми… Люди, ближние мои, мне кажутся счастливыми, а я не верю в их счастье, и от того, быть может, так невесело и живётся…
Два дня я брожу по улицам Петербурга и присматриваюсь к кажущемуся счастью других. Я нарочно выбираю многолюдные и шумные улицы, чтобы больше встретить кажуще счастливых и довольных людей, и, присматриваясь к их лицам и прислушиваясь
Все они куда-то торопятся, шумно и толпой двигаясь по широким панелям Невского, спеша на извозчиках или в собственных экипажах — и я незаметно для себя начинаю прибавлять шагу. Люди переполняют многочисленные блестящие магазины, длинной гирляндой теснятся на галерее гостиного двора, и я начинаю протискиваться вместе с ними в двери какого-то магазина, потом быстро соображаю, что в моих действиях нет целесообразности, и возвращаюсь на галерею. Они спешат запастись на праздники нарядами, и меня начинает заботить вопрос, что бы такое купить, чем бы можно было достойно отметить праздник?..
Мои знакомые называют меня «неврастеником», оттого в моём поведении и нет строгой планомерности и устойчивости…
— Купите «счастье»… «Счастье» купите… Барыня хорошая… «Счастье» три копеечки всего, — выкрикивают в толпе чумазые и оборванные мальчуганы, назойливо приставая к прохожим и предлагая купить какие-то небольшие конвертики.
Минута колебания — и я хотел было купить конвертик со «счастьем», потом вспомнил, что я — неврастеник, и спросил себя мысленно: «Зачем?..»
В самом деле, зачем покупать «счастье», если и я, и толпа, меня окружающая, — мы одинаково «счастливы», и бедные мальчуганы, продавцы счастья, вероятно, напрасно промокнут и прозябнут в туманном воздухе весеннего ненастного дня.
Почему-то особенно резко в памяти моей врезался один из них: крошечный, узкоплечий, с узенькими глазками, в которых, словно прячась от взора посторонних, отражалась тихая грусть. Он жалобным тягучим голосом молил прохожих купить его «счастье», и никто не обращал на него внимания, и мне казалось, в глазах его начинали пробиваться слёзы, детские слёзы, чистые, как хрусталь…
Я купил у него один конвертик и, не разрывая его, сунул в карман. Мальчуган почему-то внимательно рассмотрел мою монету, потом поднял глаза и с улыбкой на лице посмотрел на меня: продав мне «счастье», он стал счастлив и сам…
Я медленно пробирался в толпе и всматривался в лица встречных. Всё утомлённые и озабоченные лица, а в глазах ожидание близкой радости! Навстречу мне шли расфранчённые дамы, их сопровождали кавалеры, военные и штатские. Медленно двигались в толпе степенные супруги, с пакетами и свёртками в руках; около них шли дети, нарядные и весёлые и, останавливаясь около игрушечных магазинов, о чём-то просили родителей. Встретился седой батюшка, с бесстрастным лицом, его перегнали два гимназиста и кадет… В толпе я рассмотрел странное худощавое, бритое лицо актёра, из-за него выглянуло молодое цветущее лицо офицера, который всё время, пока шёл, крутил свой тёмный красивый ус… Повстречался ещё священник, низенький, с моложавым лицом… Какая-то седая дама в трауре, обогнав меня, раскланялась с батюшкой, сделала шага два вперёд, обернулась и громко окрикнула: «Надя!.. Надюша!..» Из толпы к ней быстро подошла девушка с курчавыми тёмно-каштановыми волосами, и они обе вошли в какой-то магазин. Пыхтя и отдуваясь, прошёл толстяк в цилиндре и с сигарой во рту. Меня обдало облаком едкого пахучего дыма… В толпе мелькнул мальчуган, продавец «счастья», и быстро исчез. Откуда-то издалека слышался его
Я вышел на Садовую. По панели, мимо галереи, также сновали люди, вдоль панели стояли извозчики, поджидавшие седока, другие, с седоками, куда-то спешили. Их обгоняли громоздкие кареты; громыхали тяжёлые, неуклюжие конки с одинокими сгорбленными фигурами на империале… Срединой улицы два мужика в передниках несли белый глазетовый гроб, поставив его на собственные головы… Какая-то миловидная девушка, в поярковой шляпе и с блестящими глазами, уронила на панель пакетик в светло-розовой бумаге, взвизгнула и звонко захохотала. Её спутник, студент, поднял замазанный грязью пакетик, и потом они почему-то долго и весело смеялись…
С туманного неба моросил мелкий весенний дождь… В душе у меня снова заныла знакомая, безотчётная и непонятная тоска…
Вечером я снова бродил по Невскому, и чёрные думы и тоска сопровождали меня в моём одиночестве!
Я и сам не могу понять, почему за последние дни страстной недели и в продолжение всей Пасхи мне необыкновенно тоскливо! Я ничем не могу объяснить этой страшной тоски! Дни праздника пройдут так же, как проходили они в каждый предшествующий год. После двенадцати ночи люди будут поздравлять друг друга, целованием скрепляя дружбу и братство, а пройдут дни праздника — и сменившие их будни породят будничные чувства, будничные мысли, и злоба, и ненависть станут будничными и повседневными; сделаются и люди будничными, скучными, злыми… Стоит ли быть кажуще справедливым на несколько мгновений в продолжении одного дня или даже целой недели, о которых напоминает предупредительный календарь?..
Я задавался этими странными вопросами, бродя по улице, и тоска снова охватила мою наболевшую душу…
Улицы опустели! Готовясь к встрече светлого праздника, люди разбрелись по своим обиталищам, и одиноко бродя по панелям, я говорил себе: «Я — счастлив… счастлив, потому что одинок»…
Я прошёл Невским до Знаменской церкви, постоял у церковной паперти, вместе с другими любопытствующими посмотрел сквозь чугунную решётку на длинные столы, рядами расставленные в ограде; на столах богомольные прихожане устанавливали куличи и пасхи, приготовленные для освящения и, громко рассуждая, спорили о местах, теснились и перебранивались…
В сыром воздухе пронеслись странные тягучие звуки рожка. Блестя медной каской, по Лиговке пронёсся верховой пожарный, секунду спустя по мостовой загромыхали массивные колёса пожарного обоза, перед глазами пронеслись блестящие каски на головах людей, и нестройный перезвон пожарных колоколов смешался с гулом толпы и грохотом экипажей…
Эти обычные будничные звуки рассеяли моё предпраздничное настроение, напоминая о пожаре, о суете людей, спасающих своё имущество; мне представились их испуганные лица, мольбы, крики, брань, слёзы!.. Как быстро чередуются явления жизни, — вторя им, меняются мысли и настроения!..
Зал третьего класса Николаевского вокзала, куда я вошёл, была переполнена публикою. Всё «серые простые» лица… пиджаки, короткие кофточки, картузы, платки, чуйки, котомки, сундучки… И только кое-где жмётся в толпе горожанин, словно боясь смешаться с «серой» публикой. Но толпа не замечает осторожного горожанина, свободно как дома разместилась она на скамьях и прямо на полу и шумит и гогочет в какой-то исступлённой радости перед разлукой с туманным Петербургом.
Четыре или пять месяцев эта толпа жила жизнью столицы, получая краткие сведения с родины о хозяйстве, об урожае или о… Впрочем, разве перечесть всё, чем богаты деревенские корреспонденции!..