О современном лиризме

Анненский Иннокентий Федорович

Идем творить обряд! Но в сладкой, детской дрожи,Но с ужасом в зрачках, — извивы губ сливать,И стынуть, чуть дыша, на нежеланном ложе,И ждать, что страсть придет, незванная, как тать.Как милостыню, я приму покорно тело,Вручаемое мне, как жертва палачу.Я всех святынь коснусь безжалостно и смело,В ответ запретных слов спрошу, — и получу.Но жертва — кто из нас? Ты брошена на плахе?Иль осужденный —

я, по правому суду? Не знаю.Все равно. Чу! Красных крыльев взмахи.Голгофа кончилась. Свершилось. Мы в аду. [57]

57

Но почему темно? Горят бессильно свечи… — Вн, с. 67–68.

Кто скажет, что лучше в этом замечательном стихотворении: поэзия или сладостная брюсовская риторика? Какое искусство и какая тайна дает мелькать призраку барельефа среди чуткой текучести символов?

Но в этой пьесе останавливает на себе особое внимание вовсе не стройность, а нечто другое, именно — стих:

В ответ запретных слов спрошу — и получу.

Я выписываю этот стих вовсе не затем, конечно, чтобы укорять поэта за его будто бы цинизм. Поэт не отвечает за наш грубый перевод его символов, так как он сам предлагает совсем другой их перевод, стихотворный.

Во всяком случае, если для физиолога является установленным фактом близость центров речи и полового чувства, то эти стихи Брюсова, благодаря интуиции поэта, получают для нас новый и глубокий смысл. Прежде всего, что такое неприличное, т. е. запретное слово по существу? arrhton (aporrhthn) значит — несказанное, запретное (не смешивайте с ajaton тоже несказанное, но уже потому, что оно ищет символа, который, может быть, забыт).

Оба они, и arrhton и ajaton, и суть слова по преимуществу, т. е. звукосочетания, действительно сознающие себя таковыми, а не дающие забыть, за обыденностью жеста, о том, что они — слова.

Не здесь ли ключ к эротике Брюсова, которая освещает нам не столько половую любовь, сколько процесс творчества, т. е. священную игру словами. Я не люблю эротики Брюсова, и мне досадно, что она меня захватывает. Я хотел бы понять ее иначе… чтобы в ней было больше настоящего Брюсова:

Как сладостно на голос Красоты,Закрыв глаза, стремиться в безнадежность,И бросить жизнь в кипящую мятежность!Как сладостно сгореть в огне мечты,В безумном сне, где слиты «я» и «ты»,Где ранит насмерть лезвиями неясность. [58] («Все напевы», с. 39)

Любовь, как пытка, любовь среди палачей, костров, смертей — такова эротика Брюсова, и никто лучше этого поэта не открыл нам страшный смысл умирающего костра

58

Как сладостно на голос Красоты… — «Отречение».

Бушует вьюга и взметаетВихрь над слабеющим костром;Холодный снег давно не тает,Ложась вокруг огня кольцом.Но мы, прикованные взглядомК последней, черной головне,На ложе смерти никнем рядом,Как в нежном и счастливом сне.Пусть

молкнут зовы без ответа,Пусть торжествует ночь и лед,Во сне мы помним праздник света,Да искр безумных хоровод! Ликует вьюга, давит тупоНам грудь фатой из серебра,И к утру будем мы два трупаУ заметенного костра! [59] («Все напевы», с. 55)

Пришлось бы потратить очень немного остроумия, если хотите, чтоб открыть в эротике Брюсова красоту флагеллации и мазохизма.

Там так часто униженно молят о прощении и поклоняются греху с раболепием и проклиная. Но вглядитесь пристальнее. Разве эта эротика не одна сплошная, то цветистая, то музыкальная, метафора то сладостных, то пыточных исканий, достижений, недающихся искусов, возвратов и одолений художника?

59

Бушует вьюга и взметает… — «Умирающий костер».

Да, Валерий Брюсов больше любит прекрасный призрак жизни, мечту, украшенную метафорами, чем самую жизнь. Я говорю о художнике, конечно. Мне нет дела до такой детали Брюсова-поэта, как Брюсов-человек.

В венке из терний дни мои; меж нихОдин лишь час в уборе из сирени.Как Суламифи — дом, где спит жених,Как Александру — дверь в покой к Елене,Так были сладостны для губ моихЕе колени. [60]

Иногда он любит даже не мечту — и она тогда слишком для него груба и назойлива. Нет, просто — грусть:

60

В венке из терний дни мои; меж них… — «Ее колени…» (Вн, с. 43).

Но не длить мечту застенчивуюВ старый парк пришла я вновь:Тихой грустью я увенчиваюОпочившую любовь! [61]

Жизнь Валерий Брюсов охотнее всего облекает или в застылость города, старой легенды, северного пейзажа, или обращает в призрак, чтобы она ни о чем не спрашивала, а напротив, ее можно было разглядывать, и, не успев вовлечь нас с собой в сутолоку, жизнь покорно оставалась с нами на лабораторном экране. Вот город

61

Но не длить мечту застенчивую… — «В том же парке» (Вн, с. 97–98).

Царя властительно над долом,Огни вонзая в небосклон,Ты труб фабричных частоколомНеумолимо окружен.Стальной, кирпичный и стеклянный,Сетями проволок обвит,Ты — чарователь неустанный,Ты — неслабеющий магнит.Драконом хищным и бескрылымЗасев, — ты стережешь года,А по твоим железным жиламСтруится газ, бежит вода… [62] («Все напевы», с. 100 сл.)

62

Царя властительно над долом… — «Городу».