Объект «Зеро»

Волков Сергей Юрьевич

Быт колонии постепенно налаживается. Модуль дает нам огромное количество строительного материала, заготовок для орудий труда и прочего. Женщины приноровились варить в осветительных плафонах суп из сухпайка, младенцев купали в выломанных полусферах обзорных иллюминаторов, из стеллажных стоек и листов обшивки умельцы делали детские кроватки, а полосы нержавеющей стали, заточенные на местных серо-зеленых камнях, выполняли роль ножей, тесаков и использовались добровцами-лесорубами в качестве пил.

– Человек может приспособиться ко

всему на свете! – назидательно усмехался Лускус, наблюдая, как какая-нибудь монголка размалывает брикеты пайка, приспособив в качестве ступки выпотрошенный шлем от скафандра, а вместо пестика сжимая в смуглой руке шарнир ногоступа ремонтного робота.

Разделка модуля идет по графику. Добровцы отдирают листы обшивки, расклинивая кронштейны и выкорчевывая из пазов поперечные стойки каркаса. Отдельно складируется теплоизоляционная ткань, в три слоя покрывавшая весь модуль. Повсюду валяются горы белой термоплитки, сбитой с корпуса. Сверкающими грудами лежат уцелевшие плафоны. Бухты кабелей, мотки проводов и скрученные ленты приборных шлейфов напоминают клубки гигантских разноцветных змей. Снятые двери и переборки сразу же идут на строительство навесов и хижин.

Лускус, руководивший всеми добрами, мечется внутри и снаружи модуля, орет, то и дело сам хватается за особенно крепко приваренный лист обшивки или особенно прочно сидящую в зажимах стойку.

Если бы у нас были хотя бы примитивные плазменные резаки или лазерные отбойники, разборку модуля можно было бы закончить за неделю – народу хватало. Но технологии каменного века, наиболее точно охарактеризованные кем-то как: «Бей сильнее, мать твою!» – то и дело пасовали перед веком двадцать третьим.

В некоторые помещения внутри корпуса добровцы просто не смогли попасть – задраенные двери и стальные переборки наглухо отрезали эти отсеки от внешнего мира. Так, нам не удалось проникнуть в один из отделов гипносиума на третьей палубе. Кислицын предполагал, что внутри могут оказаться живые люди, которым удалось выбраться из индивидуальных ячеек. По заблокированной двери гипносиума даже били тараном, сработанным из древесного ствола, надеясь выгнуть ее внутрь, но тщетно.

– Это стандартный отсек, там спали полторы тысячи человек, – грустно сказала Акка, когда ей доложили, что дверь не поддается.

Наше счастье, что реактор находился в кормовой части и после крушения модуля остался за скалами. Если бы энергетический блок оказался здесь и был поврежден, даже страшно представить, сколько человек пострадали бы от радиации.

Разбирая модуль, мы помимо чисто технических проблем столкнулись и с психологическими. В гипносиумах осталось немало тех, кто не сумел выбраться из своих ячеек. Теперь их начавшие уже разлагаться тела плавали в зеленоватой реанимационной жидкости, и нужно было иметь немалое мужество, чтобы извлекать останки этих несчастных, по большей части пожилых людей и детей.

После обеда, оставив за себя смышленого монгола по

имени Цендорж, назначенного мне в личные помощники, я отправился навестить «детский сектор» колонии. Порученная мне перепись колонистов потихоньку продвигается, листы бумаги с фамилиями я ежедневно складываю в штабной палатке и вечером пересчитываю. Труднее всего с детьми, потерявшими родителей, – оправившись от первого шока, они не сидят на месте, и воспитательницы-добровки не успевают уследить за всеми.

Кое-как переправившись через Безымянку, я доковылял до крайних хижин, сложенных из камней и закопченных листов обшивки, и без сил уселся на землю, отложив костыль.

– Здравствуй, начальник, – раздалось у меня за спиной. Обернувшись, я увидел скрюченного седого старика монгола с крохотным морщинистым личиком. Одетый в темно-зеленый стеганый халат и рыжую меховую шапку-разлетайку, он казался кукольным персонажем из восточной сказки.

– И тебе не хворать, отец! – Я неловко поклонился. – Как дела? Просьбы есть?

– Просьба нет. – Старик покачал головой. – Говорить с тобой хочу.

– Слушаю тебя, отец.

Он опустился на камень, вытащил из складок халата коротенькую трубку, сунул в беззубый проваленный рот.

– Скажи, начальник, почему тут земля такой плохой?

Я удивленно посмотрел на него.

– Меня зовут Шебше-Эдей. Я давно живу. Много разного видел. Овец пас, коней пас. По степи ездил – траву слушал, по тайге ходил – с деревьями говорил. В горах был, камни в руки брал. Везде земля живая, везде у нее свой голос есть. Тут земля молчит. Ветра нет. Небо пустое.

– Это с непривычки, отец, – сказал я ему, а сам подумал: «Нам только не хватало вот таких установок от авторитетных аксакалов внутри этнических групп».

– Нет, начальник. Привычка – это вот. – Шебше-Эдей потряс своей трубкой. – О другом говорю. Вы зверей привели. Звери большие, в степи живут. Быстро бегать должны! А они ползают, как жабы. Так не бывает. Неправильно так.

– Отец, ты пойми – это другая планета, другой мир. Тут свои законы, свои порядки и правила. – Я поднялся, собираясь двигаться дальше.

– Зря ты не слышишь меня, Клим-джал. Эта земля не говорит со мной, потому что я, мы все тут – чужие. Она хочет нам беды. Готовься сам и людей готовь.

– Спасибо, что предупредил, отец, – как можно серьезнее ответил я. – Мне пора. И тебе тоже – вон, за тобой идут.

Старик, кряхтя, поднялся:

– Это Жаргал, правнучка моя. Хорошая девушка. Тревожусь за нее – кто ей мужем станет, где жить они будут, что делать? Запомни мои слова, Клим-джал, беда будет…

Суровая монголка, недобро глянув на меня, увела трясущего жиденькой бородой Шебше-Эдея.

«Земля не говорит со мной», – повторил я слова старого монгола. Конечно, можно было списать все это на возраст, слабоумие и богатую фантазию старика, но внутри у меня точно засела заноза – будет беда, будет…