Обида
Шрифт:
«Что же это, в самом деле, происходит? Что же случилось? Ведь в эту столовую я хожу без малого десять лет, и никогда… Как же так могло получиться?.. Что же мне теперь — и не ходить туда? А работа? Ведь в отделе я тоже еле сижу А люди? А сотрудники? — напряженно думал он, вышагивая кругами по вестибюлю и не замечая тревожных и сочувственных взглядов вахтера. — Вот ведь какая глупость получилась. Не было нюха — страдал. Появился — опять страдаю. Все эти современные болезни… Никогда не знаешь, чего ждать. А может, не в болезни
Однако с каждой минутой Павлу Егоровичу все сильнее хотелось есть. Его организм, приученный к многолетнему режиму, требовал пищи. И Павел Егорович, внутренне собравшись, твердым шагом направился в столовую. На этот раз его решимости хватило на то, чтобы дойти до кассирши и прочитать давно известное меню. Павел Егорович уже достал из аккуратного бумажника рубль, но внезапно понял, что все это зря, что съесть он здесь ничего не сможет, и, извинившись перед изумленными сослуживцами, вышел из столовой.
* * *
Пообедал он на свежем воздухе горячими пирожками с мясом. Раньше Павел Егорович мысленно осуждал людей, жующих на улице. Во всяком случае, относился к ним с недоверием, как это, мол, можно не дотерпеть до дома… Теперь он хрустел аппетитной корочкой и виновато улыбался, поглядывая на собратьев по несчастью. Запах жареных пирожков ему нравился.
* * *
Как только на третьем этаже раздался звонок, возвещающий окончание рабочего дня, Павел Егорович, уже прибравший на столе, выходил из отдела. Обычно он задерживался, теперь же наспех попрощался с удивленными и слегка испуганными сослуживцами.
— Наверное, что-нибудь с женой случилось, — предположила Валентина Леонидовна.
— Почему непременно с женой? — хихикнул Белкин. — Будто только к жене может спешить мужчина!
— Вы, Белкин, только об одном и думаете, — осудила его Валентина Леонидовна.
— Все только об одном и думают. Только одни скрывают, а другие не находят нужным скрывать. Можно подумать, что вы сами каждый день на лице вернисаж устраиваете для мужа или любимой свекрови.
Валентина Леонидовна только отмахнулась рукой в ответ. Белкин в нравственном отношении считался человеком конченым, и отвечать ему что-либо было бесполезно.
«Неудобно как-то, — думал Павел Егорович, надевая пальто, — выскочил, в самом деле, первым, попрощался второпях… Еще подумают бог знает что. И как это получилось? Вроде все, что нужно, сделал… Ничего не забыл». И замелькали вкрадчивые мысли, что вовсе не обязательно задерживаться на работе позже всех, что прекрасно все можно успеть и до звонка, что вот уже десять лет он просто так, за здорово живешь,
Дорога промелькнула, как будто ее и не было. По лестнице он взбежал одним махом. Чуть постоял перед дверью, отдышался и звякнул ключом…
Павел Егорович перешагнул порог и чуть не попятился… В его доме, в его родном, теплом гнезде, не пахло борщом, По всей квартире стоял плотный, густой запах новой полированной мебели. Павел Егорович медленно снял пальто.
— Мам, это ты? — спросил Сережка из комнаты.
— Это я, — ответил Павел Егорович.
— Чего так рано?
— Матери еще нет? — спросил Павел Егорович.
— Она звонила. У них там какое-то собрание. Еще бабка звонила. Интересовалась твоим здоровьем, — насмешливо сообщил Сережка и высунулся из своей комнаты, чтобы посмотреть, какое у отца будет лицо.
Павел Егорович ничего не ответил, только постоял в дверях с тоскливым видом, оглядывая новенький, без пятнышка гарнитур, и пошел на кухню. По дороге он заметил, что дверь в ванную приоткрыта и там горит свет. Он машинально заглянул, держась одной рукой за выключатель. В ванной заметно попахивало табачным дымом. Он погасил свет, прошел на кухню и уже оттуда позвал:
— Сергей!
Сережка прибежал сразу — очевидно, почувствовал в голосе отца какие-то новые нотки.
— Ты куришь? — без обиняков спросил Павел Егорович.
Сережка пожал плечами: мол, раз застукал, так чего спрашивать…
— Садись, — сказал отец, показывая на табуретку. — Совсем уже распустился… — начал он, но понял, что говорит совершенно не то и не так, и досадливо крякнул: — Ну, вот что… Ты садись, садись… А может, зря я тебя не порол в свое время?
Сережка насторожился. Посмотрел на отца.
— Да, теперь уже поздно тебя пороть, — с сожалением сказал Павел Егорович, — как ты считаешь?
Сережка пожал плечами. Он уже не ухмылялся, как обычно, с видом снисходительного превосходства.
— По-моему, рановато ты начал, — сказал отец. — Надо бросить. Крепко втянулся?
— Да нет, так себе… — оживился Сережка, — еще некрепко.
— Сможешь бросить? Или надо лекарство достать? У меня один приятель тоже трудно бросал. Потом лекарство гомеопатическое посоветовали. Только с помощью этой штуки и бросил.
— Да какое там лекарство, — закричал Сережка, — я сам! Я ведь еще некрепко…
— Ну смотри… А что куришь-то?
Сережка поспешно достал из кармана пачку египетских сигарет и протянул отцу. Павел Егорович повертел пачку в руках, понюхал. Вынул длинную сигарету с голубым фильтром и тоже понюхал. Положил сигарету на место и передал пачку сыну.
— Вот хорошо пахнет, а курить, говорят, невозможно. Мужики говорят — дрянь. Не табак, а так…
Сережка обиженно убрал пачку в карман.