Обитель
Шрифт:
Недовольные голоса в толпе нарастали. Звездин затравленно озирался, все больше щерясь, как загнанный волк.
– Молчать! – наконец не выдержал он.- Молчать, я сказал! Хотите вы или нет, но мы вытащим вас из этой серости! Вы, дурачье безграмотное, сами не понимаете, что мы вам даем! Поймете – руки целовать будете!
– А-а… ну, это знакомо,- кивнул бородатый Арсений и, безнадежно махнув рукой, побрел прочь. За ним начали расходиться и остальные.
– Куда?! – крикнул Звездин.- Куда пошли?! Быдло! Серость! Для вас же… Видите?! – в ярости повернулся он ко мне.- Рабы! Стадо! Мы ради них жизни не жалеем, а эти… Ничего! Ничего, господин англичанин! Дайте срок! Увидите вы еще другую Россию! Новую!
Ответить я не успел: красноармейцы привели арестованного князя Маргиани.
– Этого куда? Тоже в сарай?
– Этого – сразу к стенке! – распорядился Звездин.- Это убежденная контра, нечего с ним лясы точить.
– Боишься, собака?! – крикнул князь.- Какой ты мужчина, а?! Ты – шакал!
– Боюсь? Тебя?! Уже нет. Ты ведь просто труп.
– За солдатами прячешься? Сам подойти боишься?!
– Ну вы же прятались за жандармами? – парировал комиссар.- Вся царская власть только на штыках и держалась. Тебе ли говорить?.. Да уведите вы его, наконец!
– Господин Звездин! – счел нужным вмешаться я.- Вы собираетесь расстрелять его без суда? Простите, но это противоречит всем нормам международных конвенций. Или вы собираетесь уничтожать своих врагов вне всяких законов и правил?
– Вы забываете, что в России идет гражданская война,- сказал он, но все же сделал знак солдату остановиться.- И суд уже свершился. Народный суд.
– И вы действуете от его имени? – намекнул я на его неудачную попытку вызвать симпатии у крестьян.
– Да! – не смутился он.- Пусть они темные и отсталые, но мы действуем в интересах народа и во имя народа.
– Странные способы вызвать симпатию Запада. Подобные методы…
– А Западу просто придется смириться с этим,- жестко оборвал он меня.- Это наше, внутреннее дело. Единственное, что вам надо понять, что мы – реальная власть в этой стране. Мы! Только мы способны не только взять власть, но и удержать ее. Да – такими вот «непопулярными» на вашем Западе методами… Мы не хотим повторять ошибки Николая Второго, который испугался прозвища «кровавый» в своей борьбе за власть и проворонил царство. Ему была дороже семья. Мы готовы пожертвовать всем. И запачкаться кровью не боимся. Нужен террор? Будет террор! Зато будет и наша власть. Мы не боимся ни чужой крови, ни своей… Не верите? Смотрите! Отпустите его,- приказал он солдатам.- Отпустите, отпустите… Ты назвал меня трусом? Говорил, что я прячусь за солдат? Тебе я доказывать ничего не собирался – чести много. А вот вы, господин Блейз, запоминайте хорошенько… Товарищ Плаудис, принесите нам две сабли. Я дам князю возможность проявить свою «мужественность».
Бесстрастный латыш подал знак, и два красноармейца отстегнули от пояса шашки.
Комиссар скинул куртку, фуражку, взял одну из шашек, иронично глядя на пленника, спросил:
– Не передумал? Может, все же лучше сразу, не мучаясь?
– Не дождешься! – презрительно бросил тот.- Хоть одного с собой заберу!
– Не надо,- послышался голос от дверей храма.- Ни к чему это…
Юродивый вышел из церкви и приблизился к Мар-гиани. Он был по-прежнему простоволос и бос, но теперь на нем были белые, как снег, портки и рубаха, а на лице не осталось и следа безумных кривляний. Как тогда, при нашем с ним разговоре.. Странный это все же был человек…
– Это еще что за явление? – удивился Звездин.- Почему этого дурня в сарай не посадили? Только его нам для полной картины не хватало…
Юродивый между тем погладил князя по руке, словно успокаивая, и попросил:
– Оставь. Не его эта смерть. Не заслужил. Ему это не страшно. Его другое ждет… Бог терпелив, но мудр и справедлив… Смирись, предоставь все на волю Божию. Оставь это, брат.
– О! – обрадовался Звездин.- Вот это даже для меня новость! У вас, князь, оказывается, есть брат – придурок? Ваша матушка вам об этом рассказывала, или это и для вас – новость?
Маргиани зарычал и, схватив саблю, бросился на комиссара. Клинки свистнули в воздухе и зазвенели.
Ярость схватки была такая, что звон этот не умолкал ни на мгновенье.
– Слюнтяи! Жирели, а не жили… Так дедовскими победами себя усыпили, что даже Японии проиграли. А уж теперь-то и подавно… Мертвечина!
Юродивый подошел к содрогающемуся в конвульсиях князю и сел на снег рядом, обхватывая его окровавленное тело руками. Прижал голову Маргиани к своей груди, что-то тихо, успокаивающе нашептывая. Князь вздрагивал все реже, реже, наконец, судорожно вздрогнул и затих, словно успокоившись в убаюкивающих руках. Ванечка осторожно закрыл ему глаза и поднялся. Теперь его белоснежная длинная рубаха была насквозь пропитана кровью. Смотрелось это страшно. Вся площадь, вытоптанная ногами дуэлянтов, была в таких же багряных, словно на картинах футуристов, пламенеющих пятнах крови, что и на рубахе юродивого. Он сам был словно частью этой ожившей вдруг площади… Наверное, я до конца своих дней не смогу забыть эту картину: медленно идущий к Звездину Ванечка, и комиссар, пятящийся от этого, похожего на призрак из кошмарного сна, человека…
– Вот видишь как,- тихо, но отчетливо сказал в звенящей тишине юродивый.- Ты же этого хотел… Уничтожить, вырезать, разрушить… А ведь построить поверх разрушенного ничего не сможешь… Места этого боишься… Нас боишься… Да и Россия тебе страшна… Боишься ее, да?
– Что ты несешь?! – попытался взять себя в руки Звездин.- Угомонись, идиот, а то ведь я тебя сам угомоню!
– А чего нас-то бояться? – продолжал идти на него Ванечка.- Тебе себя надо бояться… От всех можно спрятаться, убежать… А от себя – куда спрячешься?
Комиссар едва не споткнулся, зацепившись сапогом за ступеньки храмового крыльца. Разозлившись, выхватил маузер:
– Стоять! Стой, а то…
– Ая тебе тут,- начал было Ванечка, засовывая руку в карман штанов, но тут нервы комиссара не выдержали, и он дважды выстрелил в грудь надвигающегося на него безумца.
Ванечка упал лицом вниз как подкошенный. Пули сразили его наповал. Из протянутой руки, прямо к ногам комиссара, выпал огромный, ржавый гвоздь. Третий…
С минуту стояла неправдоподобная для разгара дня тишина. Словно невидимые стены отсекали звуки мира вокруг нас. А может, мне это только казалось. Уж слишком иррациональной была картина последних минут. Ни за какие блага мира я бы не хотел сейчас оказаться на месте комиссара: вид белоснежно-окровавленной фигуры в длиннополой рубахе и впрямь мог являться во снах до конца дней. Аресты и даже эта дикая дуэль еще как-то могли укладываться в бурный поток «революции», ворвавшейся в эту обитель с приходом красноармейского отряда. Но этот безумный чудак, сам, вопреки инстинкту жизни, идущий против этого течения, словно по своей воле входящий в волны смерти… на это способны только безумцы.